[22]. Я и есть сей пастырь, Лоретта, и появился я, чтобы отдать за тебя свою душу. Чтобы тебя освободить. И уж поверь, так я и сделаю…
Тем или иным способом, добавил мысленно.
– Хорошо, – сказал я. – Начинай писать протокол, ксендз.
Я спокойно ожидал, пока священник запишет все необходимые формулы. Такого-то и такого-то дня и года Господня, в таком-то и таком-то месте такие-то люди собрались на слушание, дабы осудить… И так далее, и тому подобное.
Тянулось это довольно долго, поэтому я мог внимательно присмотреться к Лоретте. Она лежала с закрытыми глазами, но было у меня странное чувство, что ощущает мой взгляд. Несомненно, она была красива. Светлые густые волосы и аккуратное личико с несколько выступающими скулами, что лишь добавляли своеобразия. Когда говорила, я приметил ровные белые зубы, что, уж поверьте мне, в наши злые времена было исключением. Аккуратные стопы и кисти рук, стройные лодыжки, крупная, крепкая грудь… О да, милые мои, Лоретта Альциг была чужда Фомдальзу, и интересно было, понимает ли это она сама.
Разумеется, мне приходилось допрашивать много красивых женщин – и может, более красивых, чем она. Основное правило инквизиторов гласит: не обращай внимания на обольстительные формы. «Нет лицеприятия у Бога[23], – гласит Писание и добавляет: – Не судите по наружности»[24].
– Лоретта, – сказал я, когда священник покончил с формальностями. – Над тобой тяготеет обвинение в чародействе и тройном убийстве. Согласна ли ты с каким-то из обвинений?
– Нет, – ответила она неожиданно сильным голосом и глянула на меня.
Глаза ее были полны синевы.
– Знала ли ты Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера?
– Да. Все трое хотели взять меня в жены.
– Отписали ль они что-нибудь на твою пользу в завещаниях?
Минуту она молчала.
– Ты поняла вопрос?
– Да, – ответила. – Я получила комплект серебряных столовых приборов от Бальбуса. Четыре вилки, ножи и ножички для фруктов.
– Это все?
– Дитрих записал на меня сивую кобылку, но его сын ее не отдал, а я не требовала.
Я, конечно, знавал людей, которые убивали из-за пары хороших сапог, но как-то не верилось мне, что Лоретта способна сгубить трех людей ради набора столового серебра. Сколько он стоил? Может, тридцать пять…
– Ничего больше?
– Ничего, господин.
– Покушались ли они на твою честь, угрожали ль тебе?
– Нет, – будто легкая усмешка мелькнула на ее губах. – Конечно же, нет.
Конечно же. Уж не думаете ли вы, что красивая молодая женщина добровольно лишилась бы трех влюбленных и соревнующихся друг с другом богачей (по крайней мере, богачей по местным меркам)? Кто станет резать курицу, несущую золотые яйца?
– Получала ли ты от вышеназванных Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера подарки? Ценные предметы или деньги?
– Да, – ответила. – Дитрих оплатил долги моего умершего мужа, от Бальбуса я получила золотое колечко с изумрудом, платье из адамашки и шерстяной плащ с серебряной застежкой, Петер мне купил…
– Довольно, – прервал я ее. – Кто-то из них требовал вернуть подарки?
– Нет, – снова тень улыбки.
Я глянул на ксендза и бурмистра. Священник сидел насупленный, поскольку понимал, в какую сторону движется следствие, бурмистр же выслушивал все с глуповато раззявленным ртом.
– Слышала ль ты о чародействе, Лоретта?
– Да.
– Знаешь ли, что применение чар суть смертный грех, каковой карается на земле Святым Официумом, а после смерти – Всемогущим Господом?
– Да.
– Знала или знаешь кого-то, кто накладывал бы чары и проклятия?
– Нет.
– Можешь ли объяснить, от чего твои ухажеры, Дитрих Гольц, Бальбус Брукдорфф и Петер Глабер умерли в мучениях, а из тел их выползли белые черви?
– Нет.
– Были ль у тебя волосы или ногти кого-то из них?
– Нет!
– Лепила ль ты куклы из воска, что должны были означать этих людей, или вырезала таковые из дерева либо же иных материалов?
– Нет! Нет!
– Молилась ли об их смерти?
– Нет, Господи Боже!
Она говорила правду. Уж поверьте мне. Хороший инквизитор это мигом поймет. Может, и сложнее разобраться, когда дело касается хитрого купца, просвещенного священника или мудрого дворянина. Но никто не сказал бы, что Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, не распознал бы лжи в словах простой мещанки из занюханного городка.
– Нашли ли в доме обвиняемой запрещенные предметы? Те, что могли служить для проклятий и колдовства? – повернулся я к ксендзу и бурмистру, хотя и так знал ответ.
– Нет, – ответил священник за них обоих.
– Объявляю перерыв в допросе, – сказал я. – Отведите обвиняемую в камеру.
Стражник развязал Лоретту, на этот раз чуть осторожней, чем прежде, а мы поднялись наверх. Я приказал Курносу, чтобы налил мне пива, и как следует отхлебнул.
– Ваши обвинения рушатся, словно карточный домик, – сказал я им, а Курнос позволил себе коротко хохотнуть. – Но кто-то в вашем городке действительно балуется колдовством…
Бурмистр отчетливо позеленел. И неудивительно. Никто не хочет иметь по соседству колдуна, разве что колдун этот как раз жарится на костре. Да и тогда, поверьте мне на слово, он останется опасным.
– И наверняка с вашей щедрой помощью, – в голосе моем не было и капли иронии, – удастся нам выяснить, кто это. Но прежде чем я буду готов поклясться своей репутацией, что это – не Лоретта Альциг, мне нужно обыскать ее дом. Вернее, то, что от ее дома осталось…
– Обыс-обыс-обыс… – начал бурмистр.
– Знаю, что обыскали, – ответил я, – и даже верю, что нашли там всякие ценные предметы. Но все же я загляну туда еще раз. Первый, – оглянулся я на близнецов, – идешь со мной и Курносом, а ты, Второй, можешь напиться в гостинице.
– Спасибо, Мордимер, – сказал он, хотя, как и я сам, понимал, что питие в гостинице тоже дело – и непростое.
У Лоретты Альциг оказался двухэтажный деревянный дом с широкими окнами: теперь рамы в них печально свисали, выбитые. Дом был с оградой, слева от него я приметил вытоптанные грядки, на которых некогда росли цветы и травы. Двери были полуоткрыты, внутри царили разруха и отчаяние. Отсюда не только вынесли все ценные предметы (я видел следы от ковров, гобеленов, ламп), но и уничтожили то, что вынести не сумели. Сломанные кресла, порубленный топором стол, вырванные косяки дверей…
Что ж, даже если Лоретта покинет тюрьму, возвращаться ей будет некуда.
– Мило, мило, – сказал я, а бурмистр скорчился под моим взглядом.
– Вы остаетесь снаружи, – приказал я, глядя на священника и бурмистра. – Первый – за мной.
Проверили мы весь дом. Спальню, из которой пытались вынести кровать, а когда не удалось – просто порубили в щепу. Кухню: пустую, с полом, устланным черепками битой посуды. Чердак, полный паутины.
– Ничего, Мордимер, – сказал Первый. – Ничего здесь нет.
– Пошли, поглядим подвал, – сказал я.
Дверка в подвал находилась рядом с кухней, в коморке со стенами и полом, черными от угля. Я дернул за металлическую рукоять, и дверка, ужасно тяжелая, приподнялась со скрежетом. Во тьму вели старые деревянные ступени. Я послал Первого за лампой, и в ее мигающем свете мы спустились вниз.
Подвал был большой, состоял из коптильни и склада, наполненного углем да ровно распиленными полешками. Первый с закрытыми глазами медленно шел вдоль стен, ведя пальцами по их поверхности. Я не мешал ему вопросами, поскольку знал, что он должен сконцентрироваться. Лишь концентрация поможет Первому в поисках того, что я искал.
– Ес-с-сть, – наконец произнес он удовлетворенно. – Здесь, Мордимер.
Я приблизился и взглянул на стену.
– Ничего не вижу, – пожал плечами, но тот не заметил, поскольку стоял ко мне спиной.
– Есть-есть-есть, – почти пропел, а потом принялся аккуратно водить пальцами, нажимая на камни то здесь, то там.
Я терпеливо ждал, пока наконец Первый не застонал и не вбил пальцы в стену, с усилием вытащив один из кирпичей. Я посветил лампой и увидел, что кирпич скрывал маленький стальной рычажок. Первый потянул за него, а в стене что-то хрупнуло – и отворились тайные дверки, что вели в небольшую коморку.
– И кто бы подумал? – покрутил головой Первый. – В таком зажопье!
– Ну-у, – протянул я, поскольку нужно быть и вправду хорошим ремесленником, чтобы изготовить столь искусно скрытый механизм.
Понятно, что в богатом купеческом доме в Хезе нечто подобное было бы в порядке вещей, но здесь мы такого не ожидали. Однако истинной неожиданностью оказалось то, что я увидел внутри. На ровно развешанных полочках лежали мешочки с зельями, стояли бутылочки с разноцветными микстурами, а на вбитых в стену крючках сушились разнообразные травы.
– Так-так, – приговаривал я, разглядывая травы. – Борец, спорыш, волчья ягода, а, Первый, что скажешь?
– А и скажу, Мордимер, – согласился он. – Но – а что сказать? – спросил он, поразмыслив толику.
– Наша красотка Лоретта – отравительница, малой, – сказал я. – А это что?
Я заглянул в мешочек и понюхал содержимое.
– Шерскен, – тут-то я удивился по-настоящему. – И откуда у нее шерскен?
Шерскен был смесью нескольких зелий, приготовленных определенным, не самым простым способом. Смесью, которую лично я ценил как оружие. Ибо шерскен, брошенный в глаза врагу, приводит к мгновенной, пусть и временной, слепоте. Но смесь эта применяется и по-другому. В малых дозах, если пить ее как горячий отвар, лечит вздутие и помогает от кашля.
В чуть бо́льших – вызывает медленную смерть. Человек, которому добавляют шерскен в еду или питье, медленно сгорает, словно восковая свеча, но лишь сведущий сумеет понять, что убивает того яд.
– А может, это таки она? – сказал Первый.