Я вздохнул и похлопал его по щеке.
– Что ж, – сказал, – примемся за работу. – Взглянул в приоткрытые ставни. – Ибо не годится, чтобы застал нас рассвет прежде, чем закончим…
В глазах Господа
Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог противящимся Ему[45].
Скамья была узкой и неудобной. Я сидел на ней вот уже несколько часов, а проходившие мимо слуги и дворня епископа ухмылялись, глядя на меня. Могли себе позволить. Служить Герсарду, епископу Хез-хезрона, – лучшая гарантия безнаказанности и безопасности.
Но я, Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства, к такому отношению не привык. Поэтому сидел мрачнее тучи. Хотелось есть и пить. Хотелось спать. И уж точно не хотелось дожидаться аудиенции, не хотелось видеть епископа, потому что ничего хорошего меня у него не ждало.
У Герсарда вчера ночью был приступ подагры, а когда он мучился от боли, был способен на все. Например, отобрать мою концессию, обладание которой и так висело на волоске с тех пор, как я допросил не того человека.
В общем-то не моя вина, что на свете существуют двойники. Или по крайней мере – люди, очень друг на друга похожие. Только вот кузен графа Вассенберга допроса не пережил. И тоже не по моей вине, ведь мы даже не успели взяться за инструменты. Уже при первом ознакомлении с ними обвиняемого, когда я вежливо пояснял принцип действия пилы для костей, кузен графа внезапно охнул, побагровел, вытаращил глаза, а потом как был – красный и с вытаращенными глазами – помер на моем столе.
Потом оказалось, что был он невиновен (ошибка во время ареста), однако, не умри столь внезапно, все мог бы и сам объяснить. Но произошло то, что произошло, и теперь я имел несчастье испытать на себе епископскую немилость, поскольку Вассенберги были с Его Преосвященством хорошо знакомы.
Если отберут концессию, мир внезапно станет крайне опасным местом: так уж повелось, что у инквизитора врагов больше, чем друзей. Очевидно, тогда меня покинул бы еще и Ангел-Хранитель, а жизнь без Ангела трудно вообразить. Хотя, скажем честно, жизнь под опекой Ангела вообразить тоже нелегко. Но я такую жизнь не просто воображал – за все эти годы успел к ней привыкнуть.
Хотя поверьте, милые мои, это было нелегко.
Наконец ко мне подошел некий лощеный попик, распространяя вокруг себя запах дорогих духов, и взглянул сверху вниз.
– Маддердин? – спросил. – Инквизитор?
– Да, – ответил я.
– Его Преосвященство ждет. Пошевеливайся, человече!
Я проглотил обиду и лишь постарался запомнить эту дерзкую морду. Даст Бог, встретимся в более благоприятных обстоятельствах. Порой даже слуги епископа оказываются в наших мрачных камерах. И уж поверьте, там у них мигом улетучивается презрение к сидящему напротив инквизитору.
Я встал и вошел в комнату епископа. Герсард сидел, склонившись над документами. Правая рука была перебинтована, а значит, слухи о приступе подагры не были пустыми россказнями.
– Маддердин, – произнес он таким тоном, словно было это проклятие. – И почему ты, собственно, до сих пор жив, бездельник?
Поднял взгляд. По глазам было видно, что крепко выпил. Лицо – в багровых пятнах.
Все даже хуже, чем я ожидал.
– Вверяю себя в руки Вашего Преосвященства, – сказал я, низко кланяясь.
– Мордимер, Господом клянусь, отберу у тебя концессию! Что там за ересь в последних рапортах? Что это за Церковь Черной Перемены?
– Не писал ни о чем подобном, Ваше…
– Именно! – крикнул он, и голос его сломался, а пятна на щеках заалели еще сильнее. – Зачем я тебя держу, дурень, если узнаю о новых ересях от кого-то другого?
Я в жизни не слышал о Церкви Черной Перемены, поэтому решил, что разумней будет промолчать.
– Новая секта, – сказал он, глядя исподлобья, – созданная и ведомая человеком, что зовет себя апостолом Сатаны. Скорее всего – неким священником, занимающимся черной магией. Говорят, у них уже порядком сторонников. Тебе, Маддердин, следует найти его и доставить ко мне. И, ради Бога, поспеши, не то тебе крышка.
– Знает ли Ваше Преосвященство, где его искать? – спросил я таким смиренным тоном, на какой только был способен.
– Если бы знал – не приказывал бы делать это тебе, идиот, – ответил епископ и помассировал локоть. – Маддердин, чем согрешил я перед Господом, что он покарал меня такими людьми, как ты?
И снова я решил, что лучше не отвечать – только склонился в глубоком поклоне.
– Иди уже. – Его Преосвященство устало махнул левой рукой. – Проваливай и не возвращайся без этого человека. Ах да, еще одно. Я слыхал, что в его ритуалах приносят в жертву девиц или новорожденных младенцев или что-то в этом роде… – Он оборвал себя, чтобы снова помассировать локоть.
– Когда я могу обратиться к казначею Вашего Преосвященства? – спросил я, все еще глубоко кланяясь. Тихо и вежливо.
– Вон! – рыкнул епископ, а я подумал, что в любом случае стоило попытаться.
Вышел спиной вперед, и только когда за мной затворились двери, вздохнул с облегчением. Следовало браться за работу, но хотя бы концессия пока что оставалась в безопасности.
Однако, если не найду еретика, мне придется туго. Впрочем, об этом еще будет время побеспокоиться.
Я вышел из епископского дворца и вдохнул свежий воздух. Вернее, воздух, преисполненный запахами сточных канав и гнили. Ибо так пахнет Хез-хезрон.
Говорил ли я уже вам, что се – мерзопакостнейший из всех мерзопакостных городов? Век тому назад король Герман Златоуст приказал сжечь Хез-хезрон, дабы выстроить на его месте Город Солнца, о коем мечтал. Но прежде чем Герман сжег город, сожгли его самого, и сей замысел почил в Бозе. Впрочем, не знаю, не стоило ль считать планы сжечь Хез-хезрон – грехом? Ведь, согласно традиции, основал его апостол Иаков Младший, святой защитник торговцев и купцов, и назвал Хеврон[46], что вскорости изменилось на Хезрон.
Еще одна легенда утверждала, будто нынешнее название нашего города появилось во время без малого шестидесятилетнего владычества императора Рудольфа Стоттерера, который так и не научился верно выговаривать название «Хезрон».
А вот какова была правда – о том ведал лишь Господь.
Следовало отыскать близнецов и Курноса, и это в общем-то было просто. Небось развлекались где-то картами или костьми, я же их любимые места хорошо знал. Первою была гостиница «Под Быком и Жеребчиком», но владелец ее лишь развел руками.
– Их обыграл какой-то пришлый шулер, – сказал, – и я слыхал, что они отправились подзаработать.
Я вздохнул. Как обычно: дали себя обдурить первому встречному. Хорошо хоть, не прирезали обидчика – тогда пришлось бы искать их в холодной у бургграфа. Но слово «подзаработать» могло означать все что угодно. И необязательно – приятное.
– И как же они решили подзаработать? – спросил я неохотно.
– Мордимер, ты ведь знаешь, я не люблю совать нос не в свои дела, – ответил хозяин гостиницы: я позволял ему обращаться к себе по имени – ведь когда-то мы вместе сражались под Шенгеном.
А все ветераны Шенгена равны, пусть даже в обществе между нами – пропасть. Таков неписаный закон. Потому что мало нас тогда осталось. Я бы даже сказал: слишком мало.
– Корфис, – произнес я спокойно, – не усложняй. У меня поручение, и если я не найду их, его не выполню. И тогда с меня спустят шкуру. А я должен тебе пять дукатов. Ты ведь хочешь когда-нибудь их получить?
– Семь, – хитро глянул он на меня.
– Пусть так, – согласился я, поскольку с тем же успехом их могло быть и семьдесят.
Все равно в кошеле моем позвякивали лишь два одиноких полугрошика. Причем, видит Бог, даже не думали плодиться и размножаться.
– А может, провернем дельце? – пытливо глянул он на меня.
– Ну?
– Тот шулер – здесь. Дам тебе денег: обыграй его и получишь пятую часть выигрыша.
– Сорок процентов, – ответил я машинально, хотя в любом случае не собирался соглашаться.
– Что? – не понял он.
– Половину.
Он покивал, миг-другой прикидывая.
– Дам половину, – сказал и протянул лапищу. – По рукам, Мордимер?
– Ты же знаешь, я не играю, – ответил я, злясь, что вообще дал втянуть себя в подобный разговор.
– Но умеешь. А большинство играет и не умеет, – ответил Корфис глубокомысленно. – А?
– И сколько у него может быть?
Трактирщик склонился ко мне. Пахло от него пивом и кислой капустой. Как для Хез-хезрона – еще и неплохо. Знавал я и худшие запахи.
– Может, триста, может, четыреста, – выдохнул мне в ухо. – Есть за что сражаться.
– Обычный шулер или иллюзионист?
– Кто его знает? Выигрывает вот уже неделю. Дважды пытались его убить…
– И?
Корфис молча провел пальцем по горлу.
– Слишком хорош, – сказал. – Эх, Мордимер, если бы ты хотел играть! Какое бы мы состояние сколотили, человече.
– Где Курнос и близнецы?
– Есть какая-то работка у Хильгферарфа, знаешь, того, из амбара. Какой-то долг или что, – пояснил он, подумав минутку. – Сыграешь, Мордимер? – спросил едва ли не умоляющим тоном.
«Триста дукатов, – подумал я. – Получу сто пятьдесят». Порой, конечно, выходило и куда поболе, но теперь даже столько было целым состоянием. На поиски еретика этой суммы хватило бы. Я мысленно выругался, что не только приходится работать задарма, так еще и – зарабатывать на ту работу. Какой же мудак наш епископ.
– Может, – вздохнул я, а Корфис даже хотел хлопнуть меня по плечу, но в последний момент сдержался. Знал, что я этого не люблю.
– Дам тебе сто крон, – сказал, снова склонившись к моему уху. – Хватит, чтобы начать, а?
Выходит, держать корчму в Хез-хезроне – дело прибыльное, раз он может выкинуть на ветер сто крон. А если давал сто, значит, было у него намного больше.