Дело же было вот в чем: некоторым очень бы хотелось в волков превращаться. Поэтому рыскали по полям и лесам, голышом или одетые в звериные шкуры, нападали на путников или местных селян. Нам много раз удавалось вылавливать таких фальшивых оборотней и отправлять туда, где им и место, — на виселицу. Отчего не на костер? — спросите. Да для того, чтобы показать: обычной конопляной веревки для оборотня достаточно — и нет нужды в святом пламени.
И конечно, конопляной веревки всегда оказывалось достаточно, так что некоторые из преступников повисали на ней с выражением недоверия и разочарования на лицах.
— Как-то непривычно для оборотней поступили с его вещами, — сказал я саркастически. — Иногда стоило бы и думать, ага, Курнос?
Тот лишь фыркнул, но ничего не ответил; и я знал, что на самом деле он со мной согласен.
— Что станем делать? — спросил он меня.
— А что должны делать? Поедем дальше. А волкам будет обед.
Провели коней мимо трупа и вскочили в седла. И только успели это сделать, как увидели следующее тело. На этот раз молодой обнаженной девушки. Ее светлые растрепанные волосы были залеплены кровью, кожа лица почти оторвана от костей, а правая грудь выгрызена так, что остались от нее лишь ошметки. Я еще заметил, что на одной из рук у нее не было пальцев.
— Это бессмысленно, Мордимер, — сказал Курнос, когда мы снова присели над останками. — В этом нет никакого смысла.
Мог и не говорить. Но люди, милые мои, не всегда руководствуются разумом. Чувства и эмоции управляют нашим поведением, так уж повелось, и так будет до конца мира. А здесь, как видно, чувства и эмоции подсказывали убийцам, что тела следует изуродовать, а потом еще и съесть. И наверняка дело было не в голоде, но в извращенном желании всадить зубы в человеческое мясо, раздирая его в клочья. Жаль, что на свете существует столько злых и отвратительных личностей. Что ж, Господь испытывает человеческий род, но ведь создал и нас, инквизиторов, стражей закона и сеятелей любви. И верьте мне, что мы станем стеречь закон и сеять любовь до самого последнего часа. И как знать, возможно, и тогда понадобимся — для услужения Господу так, как и представить себе пока не в силах?
Туман отступил. Над землей все еще вились сероватые щупальца, а воздух был насыщен влагой, но по сравнению со вчерашним днем погода была почти нормальной. По крайней мере, теперь мы видели лес и промежутки меж деревьями, да и солнце пыталось пробиться сквозь туманный саван.
Мы сидели за завтраком (ячменные лепешки, мясо и вино), когда я услыхал в лесу шум: будто кто-то неосторожно и поспешно продирался сквозь кусты. Второй глянул в ту же сторону и положил арбалет на колени. Может, и был слишком осторожен, поскольку шум производил один человек или большой зверь, но с учетом опыта прошлой ночи… Только Курнос не отреагировал и, прищурив глаза, спокойно ел печеное мясо, капал жиром на подбородок.
Шум приближался, пока наконец на поляну не выскочила женщина в разодранном платье. Волосы ее были растрепаны, на лице — паника. Увидев нас, женщина остановилась как вкопанная, а потом помчалась к нам с криком и плачем:
— Спасите, благородные господа, спасите во имя Иисуса!
Влетела меж нами, перевернула бурдюк с вином и оказалась в объятиях Курноса. Но когда подняла голову и увидала лицо моего товарища, верно, решила, что попала из огня да в полымя. И что опасность, ее преследующая, может оказаться ерундой по сравнению с той, с которой столкнулась теперь. Дернулась назад, но Курнос крепко держал ее за талию.
— И куда ж ты, красавица? — спросил он сладким голосом. — Куда-то торопишься?
Его рука уже гуляла возле ее груди. А было там вокруг чего гулять: грудь была весьма выдающейся. По крайней мере, насколько я мог оценить, глядя на разорванную одежду.
— Оставь, Курнос, — велел. — Иди сюда! — Я потянул женщину, и та шлепнулась на землю подле меня. — Успокойся, — сказал я ей. — На! — Поднял бурдюк, в котором плескались еще какие-то остатки, и влил вино ей в рот.
Обратил внимание, что женщина, пусть даже и с растрепанными волосами и поцарапанным лицом, очень даже недурна. Не такая уж молодая, но славненькая. Присосалась к вину, опорожнила бурдюк, сплюнула, а потом сблевала. Курнос нетерпеливо фыркнул, а она отерла губы тыльной стороной ладони и снова принялась отчаянно реветь. Тогда я повернул ее к себе и дал пощечину. Одну, другую — сильно. Заскулила и замолчала, вжавшись в меня всем телом. Теперь всхлипывала у меня где-то под мышкой.
Первый рассмеялся:
— Мордимер сделался, типа, нянькой.
— Рот закрой, тупица, — бормотнул я и похлопал женщину по спине. — Ну, говори, дитя, что случилось, — обратился к ней, придавая голосу ласковое звучание. — Поможем тебе, если только сумеем.
— О, да, поможем. — Второй характерно дернул бедрами.
О, Матерь Божья Безжалостная, подумалось, приходится работать в компании идиотов и вырожденцев. Почему, почему же, Господи, так жестоко караешь бедного Мордимера? Почему не могу сидеть в Хезе, попивать винцо в тавернах и портить славных девочек? Вместо этого приходится шляться по буреломам, осматривать останки убитых и полусъеденных людей, утешать перепуганных девушек и выслушивать идиотские шутки товарищей по путешествию. Знаю, что Бог — это добро, но иногда мне тяжело в это поверить.
— Дитя мое, — начал я снова. — Прошу тебя, скажи, что случилось?
— Вы священник, господин? — отозвалась она, поднимая голову, а Первый фыркнул:
— Да-а-а… и окрестит тебя, ага, своим кропилом, доченька.
— Я не священник, — ответил я, не обращая внимания на близнеца, — я — инквизитор.
— О боже! — выкрикнула женщина, и в голосе ее слышалась искренняя радость. — Как хорошо! Как хорошо! Господь меня услышал!
Первый щелкнул зубами от удивления. Потому что, видите ли, милые мои, люди редко встречают инквизиторов счастливыми криками и нечасто выказывают радость от нашего присутствия.
Услышав, что инквизитор поблизости, большинство хотело бы поскорее оказаться в другом месте. Словно не знают, что мы занимаемся лишь теми, кто виновен в ересях, богохульствах или колдовстве, а законопослушных да богобоязненных обывателей нам беспокоить незачем.
В общем, все удивились, а я — обеспокоился. Когда простая, перепуганная женщина считает, что наибольшее счастье для нее — встреча с инквизитором, это значит: видела нечто действительно пугающее. Что-то непривычное. Что-то, пробуждающее ужас своей неестественностью.
— Расскажешь мне наконец, что случилось?
— Напали на нас… Они… Эти, эти, эти… — начала заикаться, поэтому пришлось снова ее встряхнуть.
— О, меч Господен, кто?!
— Не знаю… — Лицо ее искривила гримаса отвращения. — Были как люди — и не как люди. Убивали… всех… грызли, отрывали куски мяса… — Схватила ртом воздух и снова сблевала. Теперь рядом с моими сапогами.
Я успокаивающе похлопал ее по спине:
— Уже все хорошо, мое дитя. Мы не дадим тебя в обиду. Кто ты такая?
— Живу здесь в сельце, — сказала она, всхлипывая. — Убили всех. Всех. Даже детей.
— Кем они были? Как выглядели?
— Как люди… — взглянула на меня, но во взгляде ее было какое-то ужасное непонимание, — и не как люди. У них были такие глаза… и так кричали… Боже мой, так кричали… Смеялись и убивали, перебрасывались оторванными головами, вырывали кишки… — Снова спрятала лицо мне под мышку.
— Проведи нас туда.
— Нет! — крикнула, аж зазвенело у меня в ушах. Пыталась вырваться, но я держал ее крепко.
— Спокойно, дитя мое. Посмотри на меня. Ну-ка, взгляни на меня! — приказал резко.
Подняла взгляд.
— Я — лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — произнес я торжественно. — Зовусь Мордимер Маддердин. Много лет меня учили не только истинам нашей веры или умению допрашивать людей. Меня учили также и сражаться. Взгляни сюда, — взял в ладони ее лицо и повернул в сторону Курноса, — это мой помощник. Солдат и убийца. Убил больше людей, чем ты смогла бы сосчитать — и даже представить…
Курнос иронично поклонился, но на лице его мелькнула слабая усмешка. Благодаря этому выглядел еще страшнее, чем обычно.
— А теперь посмотри на них, — указал я на близнецов. — Невелики ростом, верно? Но управляются с арбалетом и ножом так, что лучше не найдешь. Это не мы боимся чудовищ и людей, дитя мое. Это чудовища и люди бегут пред нами. И знаешь почему? Не только потому, что мы сильны и обучены. С нами — слава и любовь нашего Господа Бога Всесильного и Иисуса Христа, Который, сойдя с распятия Своей Муки, огнем и мечом показал нам, как расправляться с врагами.
Уж не знаю, вполне ли дошли до нее мои слова, но вот успокоили — наверняка. В глазах не было уже безумия, а черты лица разгладились.
— Как твое имя, милая? — спросил я. — У тебя ведь есть какое-то имя, верно?
— Элисса, — сказала, нервно помаргивая. — Я зовусь Элисса, господин.
— Проведи нас, Элисса, в село. Это ведь недалеко отсюда, верно?
— Несколько миль, — ответила она тихо и осмотрелась. — Я бежала через лес…
— А теперь мы пойдем спокойненько. Посажу тебя на моего коня…
Второй, услышав эти слова, снова фыркнул дурноватым смехом и похлопал себя по бедрам, но я глянул на него так, что усмешка сама погасла у него на лице. Близнец отвернулся и сделал вид что стряхивает что-то со штанин.
— …и поедешь как дама, хорошо?
— Хорошо, господин, — ответила Элисса.
— Будем все время подле тебя, и никто не причинит тебе обиды, понимаешь?
— Да, господин, — ответила она. — Но что я сделаю? Что я сделаю, если они всех поубивали?
— Чьи тут владения? Кто на этой земле?
— Господин граф.
— Какой граф? — вздохнул я.
— Граф де Родимонд… — Она покусала губу, вспоминая.
Никогда в жизни не слышал такой фамилии, но не было в этом ничего странного. Император в последние годы раздал так много графских титулов, словно доставал их из шляпы. И теперь едва ли не всякий владелец замка да пары деревенек зовется графом, лордом или даже князем. Я лично знавал князьков, у которых не было денег купить топлива на зиму, зато они с задором рассуждали о родовых связях и благородном происхождении. Дочек, впрочем, быстренько выдавали за богатеньких мужиков, если те готовы были подбросить им золотишка. Наверняка де Родимонд принадлежал к такого рода людям.