— Ронс, — сказал я ласково. — Ты меня слышишь?
С усилием кивнул, в уголках рта появилась кровь. Я отложил нож и взял его за руку:
— Лейтенант, слушайте меня внимательно, поскольку не хочу, чтобы ваша душа отходила, преисполненная гнева и непонимания.
Поднялся, снова раскрыл шкатулку и вынул из нее пергамент. Потом взял со стола коптящую лампу и опустился перед офицером на колени:
— Смотрите, Ронс… — Приложил уголок пергамента к пламени.
Когда листок сгорел, я растер пепел подошвой.
— Нет уже тайны, — сказал. — Нет рецепта. Нет доктора. И нет свидетелей.
Ощутил, как пальцы его руки спазматически сжимаются на моем запястье.
— Почему? — прошептал он.
— Потому что мир и так, без тинктуры доктора Корнелиуса, место злое, — сказал я печально. — Не хочу, чтобы он стал еще хуже.
А потом сидел рядом, пока он не умер, и закрыл офицеру глаза. Наверняка был он честным человеком, однако это никак не могло повлиять на мой долг, как я его понимал своим малым разумом. Вышел наружу. Курнос и близнецы как раз готовились втянуть внутрь трупы солдат. Признаюсь, что расправились с ними умело, но в этом тоже было мало чести — убить двоих не готовых к сопротивлению людей. Также зарезали и несчастного, объеденного де Вилье, и мне подумалось, что и в этом случае проявили милосердие.
— Поджигайте — и едем, — приказал я.
Потом глядел, как подносят факелы к колодам и ждут, пока пламя охватит весь дом.
Я перекрестился и мысленно прочел «Отче наш» за упокой души лейтенанта Ронса и его солдат. Когда был на полпути к первым деревьям, меня догнал Курнос.
— Мордимер, — спросил тихо, — а зачем мы это сделали? Зачем убили людей графа?
— Потому что таков был мой каприз, Курнос, — ответил я, глядя на него. — Просто таков был мой каприз.
— Ага, — сказал, и лицо его осветилось усмешкой. — Понимаю. Спасибо, Мордимер.
Я кивнул ему и пошел дальше. Через два дня мы расскажем де Родимонду красивую сказку об отваге его солдат и их героической смерти в битве с яростным врагом. Подумал об Элиссе и о том, что за две ночи путешествия наверняка вкушу плодов ее благодарности. Я усмехнулся собственным мыслям и взглянул на встающее до небес пламя. Как всегда, оно было чистым и прекрасным — словно сердца тех, кто не покладая рук служит Господу.
Овцы и волки
Для немощных был как немощный, чтобы приобресть немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти хотя бы некоторых.
Отчего человек так легко привыкает ко злу? Впрочем, милые мои, не мне отвечать на сей вопрос. Знаю лишь, что я привык к Хез-хезрону. К смраду стоков, к пенной воде в реке, где рыбу видят лишь плывущей кверху брюхом; к дешевому вину и клопам в постели. Ненавидел этот город и был не в силах покинуть его. Что ж, похоже, я превратился в портовую крысу, малого трупоеда, питающегося гниющим мясом. Как видите, я не был высокого мнения о своей работе. По крайней мере, не в жаркие, безветренные дни, когда на улочки Хез-хезрона опускается неимоверный смрад. Отчего я не избрал для себя спокойную жизнь в провинции, где, как представитель Святого Официума, занимался бы в одном из маленьких городков порчей девок, выпивкой с местными нотаблями и толстел бы так быстро, что только и успевай ослаблять пояс? Знавал инквизиторов, которых без остатка поглощали именно такие богобоязненные занятия. Приезжали потом в Хез-хезрон на неделю-другую, раскормленные и довольные собой, рассказывали, как хорошо идут дела вдали от хлопот большого города. А ваш нижайший слуга в это время должен был вдыхать вонь сточных канав и в поте лица своего трудиться ради Его Преосвященства епископа, который умел быть весьма неприятным человеком, особенно когда давали о себе знать его приступы подагры.
Конечно, хорошо иметь лицензию самого епископа Хез-хезрона (это придает вес в глазах многих людей), но еще лучше не иметь обязательств и вечных проблем с деньгами. Мог я, правда, жить на официальном подворье Инквизиториума и спать в холодном чистом дормитории,[31] но тогда пришлось бы делить комнату с другими инквизиторами. А кроме того, ежедневные молитвы: обедня, вечерня, полунощница, заутреня — такое не для меня. Точно так же, как и вино, разведенное с водой в пропорции один к трем, и реденькая кашка с дешевой приправой. Выбирая из двух зол, я предпочитал потеть и вдыхать смрад — но в собственной комнате. И не многих знал из тех, для кого проживание в дормитории — верх мечтаний.
А нынче я лежал на твердом ложе в корчме «Под Быком и Жеребчиком» и, храня стоическое спокойствие, кормил клопов и вшей. Было так душно, что казалось: вдыхаю воздух сквозь вонючую мокрую тряпку. Рядом на столике стоял кувшин, наполненный дешевым и уже теплым вином, а мне даже не хотелось протягивать к нему руку. Лежал и размышлял над тщетностью человеческой жизни, когда услышал в коридоре тяжелые шаги. Отчаянно скрипнула одна из четырех ступеней, ведших в мою комнату, после чего кто-то остановился у порога и с минуту хрипло дышал. Потом раздался стук. Даже не хотелось отвечать. Обычное «войдите» или «кто там?» уже было не по силам вашему нижайшему слуге. Потому я лишь издал некий неартикулированный возглас — и, как видно, его приняли за приглашение: дверь открылась, и на пороге я увидал мужчину, тело которого (чтобы не сказать — туша) заслонило весь проем.
— Ох, мечом Господа нашего клянусь, — пробормотал я, а скорее прошептал, едва шевеля губами, поскольку даже бормотать не хватало сил.
Пришелец был и вправду огромен. Большое, покрытое рыжим волосом брюхо вываливалось из шерстяных штанов и свисало на уровне естества. А еще у человека были красные обвисшие щеки и почти сросшийся с шеей подбородок. Затылок шириной с мой зад. Вдобавок незнакомец был весь в поту и отвратительно вонял. Мне казалось, что в комнате уже не может смердеть сильнее, однако… Но быстрые глаза вашего нижайшего слуги не могли не отметить, что у человека этого оказались бы проблемы с прохождением сквозь игольное ушко не только из-за своей толщины. На его пальцах я отметил солидные золотые перстни с весьма немаленькими глазками благородных камней. Сапфир, рубин и изумруд. Синий, красный и зеленый. Очень красиво.
— Мастер Маддердин, — просипел, и я видел, что каждое слово выходит из него с трудом. — Позволите присесть?
Я кивнул и понадеялся, что мой табурет не развалится под его тяжестью. Но пришелец осторожно пристроил огромный зад на сиденье, а потом без слов хватанул кувшин с моим вином и приложил к губам. Пил, а на толстый подбородок, горло и рубаху стекало красное, заливало выпирающий живот. Допил до конца, рыгнул, после чего отставил кувшин. Явственно повеселел, я же — наоборот. Не люблю людей, которые не оказывают мне должного уважения. Но я мог выслушать, что он желал мне сказать, прежде чем убить его. Да и, кроме того, во-первых, мне не хотелось даже садиться на постели, а во-вторых, перстни на его пальцах свидетельствовали, что и кошель у пришедшего мог оказаться куда как толстым. И возможно, мне перепадет часть его содержимого.
— Извините, господин Маддердин, — произнес он чуть более окрепшим голосом. — За ваш кувшинчик отплачу вам золотом.
Я кивнул в знак того, что принимаю извинение. А может, мне только показалось, что кивнул.
— Удивляетесь, должно быть, что привело меня на ваш порог и почему осмелился побеспокоить вас в столь неурочный час…
На сей раз мне даже не захотелось кивнуть, поэтому только прикрыл глаза. Толстяку же, как видно, мое вино изрядно помогло, поскольку теперь говорил куда уверенней:
— Позвольте представиться. Я — Мариус ван Бохенвальд, лицензированный купец.
Мне что-то говорила эта фамилия. Обычно у меня хорошая память на имена, но сегодня едва мог вспомнить и собственное.
— Да-а-а… — пробормотал поощрительно.
— Я пришел просить вас о помощи, господин Маддердин. Я слышал о ваших… — он сделал едва заметную паузу, — способностях и о том, что порой помогаете друзьям друзей.
— Прошу, говорите. — Я слегка приподнялся на локтях и устроился чуть поудобней.
Он же сложил руки на коленях и некоторое время рассматривал свои, похожие на колбаски пальцы. Я задумался, сколько золота должно было пойти на его перстни. Решил, что немало…
— Я — уважаемый купец, господин Маддердин. Есть у меня — вернее, были — два корабля и склад в порту. Торгую между Тирианон-нагом и Хезом, но в последнее время цены в Тириане сильно пошли вверх, потому я послал своего капитана на юг, без посредников.
Тирианон-наг, нынче называемый Тирианом, был портовым городом в трех днях дороги от Хеза. Туда стекались разнообразные ценности с юга, например рулоны шелка-сырца или зерно со льном. А кроме того, сладкие марочные вина из Альгамбры и красивые смуглые девки, которые в Хезе пользовались немалым успехом. Местные купцы неприязненно относились к конкурентам из Хеза. Предпочитали оставаться лишь посредниками — тем более что река к югу от Тириана не была безопасна. Там процветало пиратство, а судоходство осложнялось многочисленными мелями и сложным руслом, где вода то скрывала, то обнажала скалы и камни. Поэтому торговцы в Тириане взвинчивали цены до небес, а купцы из Хеза лишь бессильно злобствовали, но вытряхивали золотишко из кошелей. Ведь красотки из Хеза обожали шелковые плащи, альгамбрское вино стояло на лучших столах, а южные девицы распаляли мужское желание, как никто другой в мире.
Конечно, случалось и так, что какой-нибудь предприимчивый купец из Хеза пытался избавиться от посредников. Это порой удавалось сильным компаниям, которые могли послать несколько кораблей за раз и обеспечить их опытными капитанами и сильными экипажами. Но такому человеку, как мой гость, со своими несчастными двумя кораблями, оставалось уповать лишь на улыбку фортуны. Прибыль была невысокой, а риски — серьезными. А если уж Мариус ван Бохенвальд оказался на пороге вашего нижайшего слуги, значит, фортуна улыбаться ему не захотела. Так уж сложилось, что зачастую навещают меня люди, желающие, дабы я решал их хлопоты. И отчего же никто не желает решать мои?