Я ждал, полагая, что скажет что-то еще, но Ангел, похоже, закончил. Было удивительно уже то, что оставался со мною так долго.
— И что я должен сделать, мой господин? — спросил я, хотя боялся, что рассердится на меня за тугодумие.
— Мордимер, ты и сам прекрасно знаешь, что должен сделать, — ответил он и усмехнулся.
На этот раз я даже не попытался взглянуть в его глаза: не хотел, чтобы бездна, таившаяся там, вглядывалась в меня.
Эта история началась в Хез-хезроне — и там же должна была завершиться. В дом Лонны мы вошли ранним утром. Я, Курнос, близнецы и трое инквизиторов в темных плащах. Когда она увидела нас, кровь отлила от ее лица.
— Мордимер, — сказала она глухо.
— Мордимер Маддердин, именем Инквизиции. Твой дом, дочь моя, будет проинспектирован.
— Я ничего не сделала, — сказала с отчаянием в голосе. — И ты об этом знаешь, Мордимер!
— Принадлежать к Церкви Черной Перемены, мерзейшей секте еретиков, это, полагаешь, ничего? А покупка девиц ради того, чтобы подвергать их святотатственным обрядам? Не говоря уже о профанации реликвий и еретических амулетах, которые найдем в твоем доме?
Смотрела на меня, и глаза ее медленно наливались слезами.
— Ты говорил, что если стоишь по одну сторону баррикады, а некто — по другую, то можно сделать единственный правильный выбор. И я ведь встала на твою сторону, Мордимер! Помогла тебе!
— Ничего не обещал, Лонна, — пожал я плечами. — Такова жизнь. Полна несправедливостей. Впрочем, ты и сама об этом знаешь очень хорошо. Ведь это ты, красавица, выдала меня людям кардинала. Легко было предположить, что огорченный Маддердин никогда уже не покинет Гомолло, верно? Но ты позабыла о непредвиденном, красавица. О том, что Голиаф не всегда побеждает Давида. Ведь и Мудрая Книга говорит: Ибо Бог есть судия: одного унижает, а другого возносит.[47]
Я вздохнул и подошел к ней так близко, что ощутил запах ее духов.
— И как ты могла выдать своего верного друга на унижение, пытки и смерть? — спросил ее горько.
Я не был ее другом (и тем более верным), но отчего бы не вызвать в ней чувство вины? Позже это мне пригодится…
Лонна смотрела на меня и молчала. Очень хорошо, поскольку не о чем было уже нам говорить.
Курнос приблизился, и я видел его увлажнившиеся глаза.
— Могу, Мордимер? — спросил он умоляюще.
— Лонна, — я взглянул на стоявшую напротив меня женщину, — ты помнишь, что я тебе когда-то обещал? — Повернулся к своему товарищу: — Можешь, Курнос, но она должна выжить.
Был словно благодарный пес, когда хватал ее и, безвольную, отчаявшуюся и онемевшую, нес наверх, в комнаты. Некоторое время спустя я услыхал ее крик, но потом этот крик смолк. Когда инквизиторы забирали, у нее были окровавленные бедра, порванное платье и — пустота в глазах.
Двумя часами позже мы окружили дом Хильгферарфа. Принял нас холодно и спокойно: как и мы, знал, что уже мертв.
— Не следовало меня обманывать, господин Хильгферарф, — сказал я. — Девицы с юга должны были стать совместным подарком, вашим и Бульсани, для Дьявола из Гомолло и его гостей, верно? Вы давали деньги, а прелат обеспечивал доступ к кардиналу. Но Бульсани решил вас обхитрить и вручить презент лишь от собственного имени. Вы наняли меня, прекрасно зная, где находится Бульсани. И для чего же? Для проверки?
— Нет. Я не знал, что Бульсани купил девушек, пока вы мне о том не рассказали. Я лишь допускал, что он мог так поступить.
— Да, наш прелат старался играть по высоким ставкам. Так же, как и вы, — сказал я сердечно.
— Это правда, — сказал Хильгферарф. — В чем меня обвиняют?
— В ереси, нарушении законов Святой Веры, заговоре, профанации реликвий, ритуальных убийствах, принадлежности к сектам, не санкционированным Церковью, — сказал я. — И еще во всем, чего пожелаете.
— Зачем вы это делаете, Маддердин?
— Чтобы головоломка сошлась, — сказал я. — Кардиналы и бандерша, уважаемый купец и известный своей привольной жизнью прелат. Все они — еретики, а это значит, ересь может быть всюду. Там и здесь. В доме твоего соседа и в церкви твоего прихода. Может, даже в голове твоей жены. Следовало заниматься торговлей, господин Хильгферарф, и не лезть в политику. Впрочем, неужто вы действительно думали выйти невредимым из заговора, в котором намеревались противостоять епископу, главе Инквизиториума?
— Нам удалось бы, — я услышал горечь в его голосе, — если бы только я не был столь глуп…
— Это верно. Нужно было махнуть рукой на те деньги. Заговор и так бы не удался, но вы могли бы сохранить свою жизнь. Теперь же вам стоит хорошенько подумать, кто был вашим сообщником, поскольку этот вопрос вы наверняка услышите. И тогда нужно будет отвечать быстро и логично, если не желаете страдать слишком сильно.
— У меня есть друзья, — сказал он, побледнев и не веря в собственные слова.
Я кивнул и подозвал инквизиторов. Вышел, когда они надевали на него цепи. Он был уже мертв, а у мертвецов друзей не бывает.
Может, вы спросите, что я чувствую, оставляя после себя трупы? Что чувствую, зная, что шесть кардиналов, Лонна, Хильгферарф, дворня и солдаты кардинала Гомолло мертвы? Впрочем, некоторые еще живы. Их сердца трепещут в страхе, глотки извергают крики боли, легкие втягивают воздух, мозг тщится измыслить историю, которая удовлетворит невозмутимых людей в черных плащах. Порой я спускаюсь туда, вниз. В мрачные подвалы, стены которых пропитаны болью и страхом. Видел Лонну, видел Хильгферарфа и видел кардиналов. Лишенные чести и пурпура, они извивались у стоп инквизиторов, обвиняя самих себя и своих товарищей. Выдавали друг друга, выдавали своих родных, своих друзей, своих слуг. Описывали нам демонические ритуалы, в которых участвовали, рассказывали о колдуньях и колдунах, с которыми общались, повествовали о сатанистских шабашах. Сперва лишь потому, что ведали: признания хотя бы на пару минут прервут пытки. Потом — оттого, что поверили во все ими же сказанное. А в конце исповедовались нам, преисполненные раскаяния и жаждущие пламени костра, который очистит их душу. И мы, инквизиторы, полные любви и сочувствия, в итоге пламя это им даровали.
Я не испытывал радости, но не испытывал и печали. Эти люди уже верят, что были еретиками, злоумышлявшими против Церкви и святых основ нашей религии. А если поверили в собственную измену, значит, измена всегда была в глубине их сердец. Ибо честный человек никогда не утратит веры в собственную правоту.
Кого мне действительно жаль, так это шестерых девушек с юга. Я приказал Курносу и близнецам убить их, а тела уложить в нарисованных черным мелом кругах, потом перерезать им вены и выцедить кровь в глиняные миски. Приказал нарисовать на груди и животах девушек тайные символы, а меж ногами положить перевернутые распятия. Знал, что этого зрелища будет достаточно, дабы инквизиторы из Хез-хезрона почувствовали себя гончими псами на охоте. Я знал также, что это будет достаточной причиной для ареста шести кардиналов-заговорщиков, особенно если учесть, что до Хез-хезрона уже добрались слухи о заговоре, который сплетался во время еретических литаний. Вот это меня огорчает. Утешают же только две мысли. Одна гласит: ради того, чтобы сохранить большое добро, можно совершить большое зло. Вторая — что все мы виновны в глазах Господа и вопрос лишь в сроке да размере наказания. Так сказал мой Ангел, и не вижу причин не верить его словам. И еще я верю, что мое время наступит не скоро, а наказание не будет слишком суровым.
ПослесловиеИнквизитор без страха и упрека
Станислав Лем и Анджей Сапковский — вот два полюса польской фантастики. И они же — единственные по-настоящему популярные у нас авторы «оттуда». Конечно, «продвинутый» читатель, постаравшись, припомнит еще с десяток имен, от Януша Зайделя до Феликса Креса, но все это будут скорее исключения из правил.
До развала Союза на русском (в рамках некой обязательной программы) хоть что-то печатали. Сейчас нет и этого «чего-то».
Лем и Сапковский… Это все равно что судить о российской фантастике лишь по Стругацким и Логинову, а об англо-американской — по Кларку и Толкину.
И когда пытаешься разобраться, отчего же так обстоят дела, выясняешь вдруг, что причина абсурдна: чаще всего наш издатель просто не имеет представления о тамошних авторах и книгах. Английский язык сейчас все более-менее знают. А с вроде бы более близкородственным польским — беда! Переводчиков почти нет, почти нет людей, которые бы внимательно следили за польскими фантастическими новинками.
В итоге наш читатель не имеет ни малейшего представления о том, чем последние двадцать лет живет польская фантастика. И это — огромное упущение. Потому что мы так и не прочли несколько десятков отменнейших книг, не знаем даже имен авторов, которые пишут на мировом уровне. И пишут, добавим, фантастику отличную в обоих смыслах этого слова: их произведения не только качественно сделаны, но и сильно отличаются от того, что мы привыкли видеть в фантастике англо-американской.
Откуда такое разнообразие? Отчего вдруг в соседней стране такой расцвет фантастики? Ведь не одним Сапковским сейчас она жива (Анджей как раз в последние годы пишет до обидного мало).
Но Сапковский был одним из первых, кто действительно проломил железобетонную стену недоверия к отечественной фантастике у польских издателей и читателей. Потому что, помимо прочего, был одним из немногих, кто читал на английском и имел представление о современном состоянии жанра.
Нечто из ничего не появляется. И новые интересные книги возникают на перекрестье разных культур, жанров. Разумеется, вырастая на почве той традиции, которая существует в отечестве пишущего автора.
Начиная с девяностых в Польше активно и оперативно переводят зарубежную фантастику, и это парадоксальным образом привело к ренессансу фантастики польской. Потому что польские авторы не варятся в собственном соку и не читают только лишь золотую классику жанра.