и. Но ведь и я нечасто надеваю официальную форму функционера Святого Официума.
Мог быть уверен лишь в одном. В монастыре Амшилас набожные монахи выдавят из Гриффо Фрагенштайна каждую мыслишку, все его знания, до последней крупицы. Он станет распахнутой книгой со страницами, полными хвалебных гимнов Богу. Будет умирать, зная, что мрачное знание, которое изучал, поможет слугам Божьим находить, узнавать и карать отступников — таких, как и он сам.
Минула неделя с того дня, как я прибыл в Регенвальд. И настало время прощаний. Я получил плату от благодарного Матиаса Клингбайля и приготовился к путешествию. Когда выводил коня из конюшни, почувствовал тошнотворную вонь, словно от гниющего тела. Повернулся — и увидел шаркающего в мою сторону Захарию. Он выглядел пугающе не только оттого, что часть лица его была изодрана старыми шрамами (работа прекрасной Паулины), но и из-за огромной, едва-едва зажившей раны, что шла от угла глаза до подбородка и уничтожила всю щеку. Я знал, что всегда, вспомнив о нем, припомню и роящихся в ране мушиных личинках, которые выгрызали из его тела мертвую ткань. Но более всего я был удивлен, что он так быстро встал на ноги. Двигался все еще с трудом, но по всему было видно, что у него железный организм.
— Чего тебе, парень? — спросил я.
— Пойду с тобой.
— Зачем?
Он пожал плечами.
— А зачем мне оставаться? — ответил вопросом на вопрос. — Тебе же пригожусь…
По правде говоря, будущее Захарии в Равенсбурге вряд ли было бы таким уж беззаботным.
— А отец?
— Я ему только помешаю, — буркнул. — Пусть лучше люди обо мне забудут. Попросил его о двух конях, деньжатах, сабле, — хлопнул себя по бедру, — и одежде.
И все…
— Ну раз так… — Я пожал плечами. — Будь у ворот, когда прозвонят на вечерню.
— Спасибо, Мордимер, — сказал он, и во взгляде его я заметил искреннюю благодарность. — Не пожалеешь об этом.
Ветер подул в мою сторону, и смрад, бьющий от Клингбайля, едва не парализовал мои ноздри. Я даже отшатнулся.
— Уже жалею, — пробормотал я, но так тихо, что он почти наверняка не услышал.
— Здравствуй, — сказал я, входя в кабинет Хайнриха Поммеля. Тот без слов указал мне в кресло.
— Наделал ты делов, Мордимер, — сказал он, даже не тратя сил на вступительные слова.
— Я установил истину.
— Да-а-а, установил истину. И что мы благодаря этому получили?
— Что мы получили? Истину! Этого мало? Ну, а кроме того, малое вознаграждение. — Положил на стол толстый мешочек, наполненный золотом.
— Забери его, — сказал Поммель измученным голосом. — Я решил отпустить тебя, Мордимер, на неопределенное время. Решил также написать письмо Его Преосвященству с просьбой принять тебя в число инквизиторов, лицензированных в Хез-хезроне.
— Вышвыриваешь за то, что я оказался слишком проницательным, да? Слишком честным?
— Не вышвыриваю. — Он взвесил в руке мешочек и бросил его мне на колени: — Это прекрасный аванс, Мордимер. Ну и думаю, что так для нас всех будет лучше.
— Почему? — спросил я расстроенно. Отложил кошель на стол. Был и вправду тяжелым.
— Ибо то, что для тебя лишь средство, ведущее к цели, для других людей этой целью и является.
Некоторое время я молчал.
— Значит, я должен был договориться с Гриффо, верно? Освободить Захарию, взять деньги его отца, после чего принять деньги от Гриффо Фрагенштайна в обмен на то, чтобы сохранить его семейные тайны?
— Ты сказал, Мордимер.
Значит, Поммель хотел всего лишь спокойно существовать. Именно таков был закон его жизни. А ваш нижайший слуга стал причиной того, что жизнь его сотряслась до самых своих основ. Наверняка моему главе не понравился разговор с людьми в черном. Быть может, не понравился ему также слух, что граф Фрагенштайн утонул, когда его навестили инквизиторы. Поммель, как видно, имел не настолько большие амбиции, чтобы оказаться добросовестным инквизитором, — предпочитал бы оставаться в фаворе у местного дворянства. Как знать, быть может, и сам мечтал когда-нибудь сделаться одним из них?
Я поднялся.
— Возможно, ты позабыл, Хайнрих, что Бог все видит, — сказал я. — Видит и оценивает. Оценивает и готовит наказание.
— Поучаешь меня? — Он тоже встал.
Я видел, как его лицо идет красными пятнами.
— Никогда бы не осмелился.
— Я любил тебя, — сказал он, сделав четкое ударение на «любил». — Но теперь думаю, что ты можешь доставить больше хлопот, чем пользы. В связи с этим составлю письмо, в котором буду просить снять с тебя полномочия инквизитора.
Я обмер, но через миг лишь склонил голову.
— Ибо Он укрыл бы меня в скинии Своей в день бедствия, скрыл бы меня в шатре Своем, вознес бы меня на скалу,[8] — прошептал.
— Убирайся уже, — приказал он измученным голосом.
— Пока нет, — произнес кто-то.
Я резко обернулся. В углу комнаты, опершись на суковатую палку, сидел худощавый человек в грязно-черном балахоне. Каким чудом ему удалось незаметно пройти в Инквизиториум? А каким чудом войти в эту комнату и подслушать наш разговор?
— Добрый брат, ничего из того, что здесь происходит, тебя не касается. Пойдем, я прикажу накормить тебя, а потом, перед дальнейшей дорогой, наполним твою котомку мясом, хлебом и сыром.
Он взглянул на меня и усмехнулся:
— Большое спасибо, Мордимер, но я не питаюсь ничем, кроме Света.
Услышав те слова, хотел спросить, не отворить ли мне в таком случае ставни, не зажечь ли свечи, но, к счастью, не успел того сказать. Хайнрих Поммель упал на колени и ударился лбом в доски пола так сильно, что я побоялся, не пробьет ли дыру в подвал.
— Мой господин, — закричал он, — чем я заслужил такую честь?
— Ты — не заслужил, — ответил человек в балахоне.
Потом встал и приблизился к вашему нижайшему слуге, который глядел на все происходившее, словно баран. Положил руку мне на плечо — и я едва не согнулся под ее тяжестью. Теперь тот, кого я принял за нищего, не казался ни столь низкорослым, ни столь худощавым, как поначалу. Даже бедный балахон сменился снежно-белым плащом. А волосы его засияли, словно чистое золото.
— Мордимер, — сказал он. — Мой дорогой Мордимер… Ты и вправду не знаешь, кто я такой?
Не понимая, я посмотрел в его глаза и утонул в лабиринтах безумия, которые в них пульсировали. Не мог уже самостоятельно отвести взгляда, потому он ударил меня по щеке. Я вырвался из ловушки и шатнулся под стену.
— Не хочу тебя пугать, мой дорогой мальчик, — сказал он, и в голосе том я услышал нотку печали.
— Кто ты? — спросил я, удивляясь тому, насколько спокоен мой голос. Был удивлен, поскольку, кроме хорошо ощущаемой санации его силы, не различал никаких признаков, что сопровождали появление демонов. — Знай, что смело могу вспомнить слова Господа: Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей.[9]
Если бы мог, я выхватил бы из ножен меч, но не было у меня ничего, кроме укрытого за голенищем стилета. Достал его, понимая, как смешно выглядит этот жест. Но речь здесь шла не об оружии, а о силе веры, что направила бы острие.
— Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине,[10] — крикнул я.
— Хорошо сказано, Мордимер, — признал он вежливо. — И то, что веришь, будто я демон, — это даже к лучшему.
— Есть у тебя времени на три удара сердца, чтобы ответить. Потом тебя убью, — сказал я спокойно и решительно.
Так спокойно и так решительно, чтобы скрыть собственный испуг. Испуг мышки, грозящей льву.
— Мое сердце никогда не билось, а ты не в состоянии был бы причинить мне вред, даже если бы я такое допустил…
— Это Ангел! — проверещал Поммель, не поднимая головы от пола. — Это Ангел! Сжалься надо мною, милостивый господин!
— С тобой мне не о чем говорить, — буркнул стоявший рядом со мной человек, и я внезапно понял, что рот Поммеля пропадает. Через миг на его лице между носом и подбородком нельзя было различить ничего, кроме ровной кожи.
— Ты и вправду Ангел? — спросил я, отступая на шаг и краем глаза посматривая на Поммеля, который отчаянно ощупывал лицо в поисках рта — и глаза его едва не вылезали от удивления.
— Я не простой Ангел, Мордимер, — ответил он. — Я твой Ангел-Хранитель. Я свет, которым ты разгонишь тьму, я капля воды, которая падет на твои жаждущие уста, я дыхание ветра среди жара пустыни, я слово надежды там, где забыли слово «надежда»… — Внезапно он вырос до потолка. Я прикрыл глаза, когда блеск поразил меня. — Я — Слуга Божий, Молот Ведьм и Меч. Проведу тебя меж Ловцами Душ и дарую жизнь среди Черной Смерти. Желаешь ли меня обнять, Мордимер?
— Нет, — сказал я, зная, что через миг гнев его падет на мою голову.
Я знал, что передо мной стоит демон, ибо такой человек, как я, не заслужил Ангела-Хранителя. Пытался меня соблазнить, ввести во грех гордыни, обмануть…
— А ведь не ошиблись в тебе, — он загремел, словно бронзовый колокол, — ты именно тот, кого я искал. Подойди, мое дитя. Теперь обниму тебя с истинной любовью. Уже не сгоришь в моем огне…
Он даже не стал ждать моего позволения. Его огромные, сияющие белизной крылья прикрыли меня, словно одеяло из горячего снега. Милые мои, Мордимер Маддердин не дурак, и знает, что снег не может быть горячим, ибо превращается в человеческой руке в воду. Ну и что до этого, если крылья Ангела казались созданными именно из раскаленных снежных полотнищ. Не делалось мне горячо, однако наполняли они жаром мои сердце, разум и душу.
Было это чувство пугающим и удивительным, несущим полную боли сладость. Я закрыл глаза и, видимо, порядком простоял в странном трансе, прежде чем снова их открыл. Рядом со мной никого не было. Ни человека в черном балахоне, ни Ангела с крыльями, сотканными из раскаленного снега. Лишь на полу осталось белое перо, но и оно через миг зашипело, а затем исчезло, оставив только выжженный след на дереве.