— Да от Хованского мы… Как и иные от него же… Не режь ухо! — взмолился тот, что был в сознании, когда я уже сделал движение, якобы собираюсь отчекрыжить ему ухо.
— Так ты не ведаешь ни о Петре Алексеевиче, ни о брате егойном Иване? — спросил я, схватив за указательный палец крикуна.
Молчит… На меня смотрят все до единого стрельцы. Или я в их понятии решительный лидер, или…
— А-а-а! — закричал «петушок», и явно не от радости.
Когда ломают палец — это не доставляет удовольствия. Ну, если только с психикой все в порядке.
— Не ведаю я о Петре. Бают, что жив-живехонек, как и дурень-брат его Иван… — выкрикнул бедолага, а стрельцы зашептались.
Назвать «дурнем» царственную особу? Вот у меня и оправдание, в случае чего, почему я тут пальцы ломаю. Я честь и достоинство царевича отстаиваю. Так-то!
— Лихой ты на расправу, яко погляжу! — с осуждением покрутил головой Никодим.
Но я игнорировал его замечания. Я лихой на расправу? А кто уже вот-вот, если мне не удастся переломить ситуацию, пойдет в Кремль и будет там охотиться на людей? Вот где лихая расправа может случиться, если история пойдет по уже протоптанной тропинке! А я — так… баловство.
— Я крест целовал, что царевич Иван жив и пребывает под крылом Нарышкиных, — выкрикнул я.
После взобрался на «броневик», то есть на телегу. Чуть не упал с нее, так как вновь закружилась голова, но удержался. Толпа требовала подробных объяснений. Что ж… Они есть у меня.
— Глупцы ли Нарышкины, али кто иной приближенный к царю? — спросил я, но поспешил сам же и ответить на вопрос: — Нет, они зело разумные люди. Так чего же им убивать Ивана Аляксеевича? Сие выгоду не принесет. Потребно следить, кабы ни единый волос не упал с главы царевича. Хворый он, править не сможет. Так что милость являет царь, оберегая брата своего. Еще и гляди, Господь приберет скоро Ивана.
Я говорил, и вновь мне кивали. Подкралась мысль, что в тот момент, когда меня рядом не будет, ветер может подуть в другую сторону — и тогда и настроения стрельцов изменятся. Тоже кивать будут, а там и за бердыши. Так что объяснять нужно, как детям, прямо вдалбливать в головы яркие нарративы, чтобы выстраивать стену неприятия иного мнения.
— Все верно! Это ж, коли загубить царевича, да царя, так и править некому. А так все на месте… Чегось менять-та? — нашлись у меня помощники.
Не такие и глупцы многие из собравшихся. Некоторым можно дать наводку, направить на путь логических умозаключений. И люди сами придумывают все новые и новые причины, почему Нарышкины не должны были и не могли убивать Ивана.
— А какая мать дозволит убить свое чадо? Развя жа Наталья Кирилловна такова? — поддерживал линию еще один стрелец.
И ведь не знает никто наверняка, какая она, Наталья Кирилловна Нарышкина. Но царица плохой не должна быть. Какая же она тогда царица!
Я стоял на телеге и теперь слушал больше, чем говорил. Был своего рода модератором публичной дискуссии…
— Твоя правда, брат! Чего Нарышкиным воду баламутить, когда у них уже все есть. Так и есть, стрельцы! — то и дело соглашался я с «правильными» мнениями.
Единственное, что я пресекал, как только мог — это идею идти в Кремль, чтобы показали стрельцам Ивана да Петра. В таком случае — это уже считай полноценный бунт. Нельзя.
Да и лучше действовать не так. Нужно мне самому проникнуть в Кремль. А пока что, к тому же, стоит ожидать последствий за все то, что случилось…
— Все правильно, по чести говоришь, Егор Стельчин, — обратился ко мне стрелец в синем кафтане и явно сотник, молчавший до поры. — Но ответить жа за смерти полковника и полуголовы придется. Тут как ни крути. Али стрельцов на плаху загонишь. Придут за тобой скоро… Так и знай. А все, что ты говоришь… зело мудро, лучше, как от Хованского-Тараруя. Те на вопросы стрельцов не ведают, что и отвечать.
Сотник сказал, и, в сопровождении сразу десяти стрельцов, направился на выход. Понятно, что и другие полки, будучи в замешательстве, за кого выступать и что делать, уже присылают своих эммиссаров послушать, что же происходит в Стрелецкой слободе. Хотя тут не только наш полк. Вроде бы, и те же «синие» рядом в двух усадьбах обитают.
— А расскажи ешо нам чего. Вот Хованский, прозванный Тараруем… Он каков? — стрельцам хотелось продолжения развлечений.
Ну право слово! Как дети! Как начинаешь объяснять прописные истины, так гладят бороды и соглашаются. И даже когда до конца не понимают, о чем идет речь, все равно соглашаются. Ну не показаться же глупцами, как можно.
И смотрят, словно на мудреца какого.
— Что сделать с ентими? — спросил Прошка, указывая на сидящих прямо на земле крикунов.
— Да пусть себе идут. Уже все знать должны, что Первый стрелецкий полк за правду стоит. Так что всем быть осторожными и не выходить куда. Скоро я все выясню, но семьи свои лучше держать тут, в Стрелецкой слободе, — сказал я.
Я говорил и посматривал в сторону этих двух агитаторов. Пусть они услышат все доводы против того, что им наказали распространять по полкам. Может, совесть проснется? Вот услышали, и будет. Так что я провел взглядом слегка побитых агитаторов и продолжил:
— Вот вы, стрельцы, за выплаты говорите. Так разве же в том Нарышкины виновны, что не платят. Кто жа голова казны? — спросил я.
Обязательно нужно найти не только того, кто хороший. Но важно же на кого-то свалить ответственность. Вся ситуация должна быть разложена по полочкам, все ответы — иметь свое место в головах стрельцов. Вот тогда уже никто их не переубедит.
Да и не сильно-то и сложно было перебить информационную повестку агитаторов. Что у них? Нарышкины — зло? Так обещали уже те самые Нарышкины оплатить все долги стрельцам. Но кто на самом деле стоит за невыплатами? Правильно — это Иван Михайлович Милославский, ответственный за казну.
— Стало быть, на Милославском вина? — растерянно спрашивал теперь один из десятников.
— Не ищите виноватых. Наше дело — защищать трон! — строго говорил я, как будто не хотел никого осуждать, но тут же и добавил: — А так — да… У кого серебро на выплаты, тот и платить должон.
— А как жа плач царевны Софьи?.. Она шла за гробом да все причитала, что Нарышкины отравили царя Федора, — оказывается, что еще один вопрос не освещен мной.
И недосуг понять, что говорить можно много чего. Вон, говорят, что кур доят! А на деле козлов сцеживают.
— Да, ить плакала она, что Нарышкины извели царя Федора Алексеевича, — другой стрелец также выражал заинтересованность.
— А все ли вы баб слушаете, что плачут на похоронах? — спросил я.
— Эт да… Плакальщицы яко завоют, что те волки на луну. Да говорят всяко… — нашелся у меня помощник.
И после были вопросы, когда уже выкинули за ворота усадьбы крикунов и караулу приказали никого не пускать, окромя своих.
Всех стрельцов волновало будущее. Главным вопросом стоял финансовый. И было понятно: какая сила закроет этот вопрос, на ту сторону и станут стрельцы. Ну, может, уже кроме моего полка. Тут я уже постарался и продолжаю правильно агитировать.
Тем не менее, события знаковые, прошедшие через всю смуту, и оставившие отголосок и до нынешних времён.
Еще не меньше часа разговоров. А после я решил, что нужно собирать актив и с ним уже по-деловому решать. А то эта охлократия, власть толпы, еще пару дней может меня тут держать и вопросы выдумывать.
Я уже слезал с телеги. Стрельцы направлялись разжигать костры внутри двора, чтобы варить кашу походную. А ко мне подошел стрелец, наверное, самый старый из всех присутствующих. Я уже видел его, такого колоритного дедка в красном кафтане и с длинной седой бородой сложно не заметить.
— Все верно, лепо, ажно заслушался. Токмо беги-ка ты, Егорка, отсель. Не пройдет жа без следов тое, что полковника забил. Не станут слушать, как случилася все. Виновным назначить, да и дело с концом. Вот принял бы ты сторону Софьи… Многое простили бы. Но идешь по правде… — кряхтел старик, удивительным образом все еще находящийся, судя по всему, на службе.
— Выдюжим! — ответил я.
— Ну смотри… Они уже идут за тобой. Уж больно, шельмец, ты ловок, особливо с речах своих. Яко и я был по малолетству лет своих.
Да разве же я не знал, что все только начинается? Что еще возможен суд, или судилище. Что, может, собираясь в Кремль, я как та мышь, подкрадываюсь к приманке в мышеловке. Все понимаю. Но бежать… Я не бегаю, если только не на тренировках.
Нужно идти в Кремль, челобитную нести. Да свою участь определять. Предупреждать, с риском для себя. Но без риска не съешь ириску, и не приголубишь Иришку, и не… Да ничего не бывает большого и великого, чтобы на алтарь не положить что-то важное. А меня важное — жизнь!
Глава 6
Москва. Новодевичий монастырь
11 мая 1682 года
Два Ивана, один Василий, еще Пётр и… Невообразимо, но девка… Софья… Эти люди находились в одной горнице, келье Новодевичьего монастыря. То, что жена будет находиться в обществе более, чем одного мужа, да и не родственного, не венчанного — уже что-то из ряда вон выходящее. И мало кто мог бы поверить, что подобная встреча возможна, уж тем более в стенах обители женского монастыря.
Не поверил бы никто, что такое возможно, если бы только не знали Софью Алексеевну. Это умнейшая и волевая женщина… Она смогла уже к себе приучить, показать свою мудрость и силу. Мужа не имеет, но этот факт не помешал Софье вкусить плотских утех. Кто-то знал об этом, иные только догадывались, но все — молчали.
Сейчас Софья Алексеевна нужна была собравшимся в келье людям, и они закрывали глаза даже на то непотребство, о котором некоторые судачат в московских закоулках. Впрочем, никто свечу в покоях царевны не держал [авторы исходят все же из того, что у Софьи была любовная связь с Голицыным, ну и с Шакловитым — значительно позже, отрицаем слухи, что чуть ли не с каждым стрельцом].
Софья Алексеевна молчала. Она здраво рассудила — на всех подобного рода собраниях и совещаниях не лезть вперёд мужчин. И так у некоторых, особенно у Ивана Андреевича Хованского, сильно страдало самолюбие. Претило подчиняться, пусть и дочери царя Алексея Михайловича, умнейшей женщине в России, но всё одно — бабе.