— А что?
— Тебе свалился бы на голову еще и последний труп.
Вздрогнув, Магда уронила вилку.
— Ну, зачем пугаешь меня? Ты имеешь в виду того, Мартусиного? Поренча? А он при чем? Ага, а что ты знаешь теперь?
— Перейдем в гостиную, там приятней общаться. И вид приятнее. Да и надо проверить, что слопали кошки, наверняка начали с рыбы. А знаю вот что, причем безо всякого сомнения: Яворский только то повторял, что ему велел говорить Поренч.
Затаив дыхание, слушала Магда несколько видоизмененное сообщение пани Вишневской. Мне пришлось следить за собой, чтобы не слишком выставлять на первый план папочку, ведь личная геенна огненная Эвы Марш — ее сугубо личное дело, незачем разглашать ее на весь свет. Да и вообще, Поренч мог распускать язык без удержу, не обязательно сплетничать лишь Яворчику и папочке.
— А все зависть! — верно заметила Магда. — И не скроешь, во все стороны стреляет новогодними фейерверками! Ты посоветовалась уже с каким‑нибудь умным человеком? С Петриком, например? Да и с Островским не мешало бы…
Не знаю уж, что навело меня на мысль о ее драгоценном Десперадо, вроде бы мы его никаким боком не затронули. А я все же спросила без всякой задней мысли:
— Если не ошибаюсь, ты должна была уехать? Что там с твоим парнем? И едешь ли ты, в конце концов, в свой Гданьск или нет?
Магда вдруг отвернулась от меня, словно ей надоело смотреть на такую бестактную особу. И каким‑то деревянным голосом произнесла нечто непонятное:
— Я еще радуюсь, когда хоть кому‑нибудь где‑нибудь нужна.
А сама уставилась неподвижным взглядом на какой‑то непонятный сорняк, выросший перед террасой. Давно полагалось бы его выдернуть, да мне было интересно, что из него получится. А он рос и рос перед самой террасой, заслоняя вид на весь сад.
Что ж, вроде бы все понятно. Я была уверена, что никакого сорняка она не видит, мысли заняты своим, чем‑то неприятным. Вот оно что… Но я решила идти до конца, чтобы не осталось никаких недомолвок
— А как же твой мексиканец–техасец?
— Он там.
— И не торопит тебя? — спросила я напрямик, отказавшись от дипломатических тонкостей. Магду я знала, она не из беспомощных лилий.
Вот и теперь, встряхнулась и отвела взгляд от сорняка.
— Ладно, чего там, тебе скажу. Только очень прошу — никому!
— Был у меня где‑то мегафон, да лень искать. Валяй!
— Вообще‑то дело не в нем, просто я изменила свои взгляды. Да, он восхитительный самец, огонь–парень, но нельзя всю жизнь играть с огнем. Признаюсь, хотелось испытать пару раз несколько восхитительных минут, может, хотелось бы и продлить эти минуты, но что‑то такое, знаешь! — надоел, что ли… А в его постоянстве я и с самого научала не была уверена. Был он тут в Варшаве, и выяснилось — женат. А у меня женатики уже в печенках сидят, не люблю я этого, и меня сразу как‑то заморозило, что ли… Нет, ни о какой депрессии и речи быть не может, но отвратило от него. Напрочь. Похоже, я вышла из себя и позволила себе больше, чем следовало. Оказывается, я совсем не гожусь для таких… отношений, а я думала — гожусь.
И тут ход моих мыслей приобрел логичность и ясность. Я тихонько произнесла:
— Островский.
Магда развернулась ко мне всем телом, и даже вскрикнула от неожиданности.
— А ты как догадалась? Неужели так видно?
— Нет, просто флюиды. Ведь у вас взаимно…
— И не заикайся о взаимности! Не стану тебе рассказывать всего в подробностях, но Адам занозой застрял в моей биографии.
— Из этого следует, что вы давно знаете друг друга?
— Больше десяти лет. Я его годами не видела, мы совсем не встречались, и вдруг встретила его тут, у тебя. Не знаю, хочется ли мне, чтобы все снова вернулось…
Она как‑то совсем поникла в кресле.
Я тактично промолчала, хотя и дураку ясно, что оно уже вернулось. Дело тонкое, и я не знала, как себя вести, ведь мне же было яснее ясного — Островский во всю гравитирует к Магде, это прямо в глаза бросается. Мое же вмешательство не всегда бывало удачным. Может, в данном случае самым разумным будет промолчать.
— Я бы предпочла хоть что‑то услышать от тебя, — жалобно произнесла Магда. — Ты так страшно молчишь…
— Потому как изо всех сил стараюсь подавить в себе бесцеремонность и нахальство, — вежливо пояснила я. — Есть у меня такие врожденные черты, гены, должно быть, которые меня же не раз доводили до беды, вот и не хочу проявить по отношению к тебе то, что было бы мне неприятно в других по отношению ко мне. И бывало, что услышавший о неприятном для него мой собеседник внезапно срывается с места и с проклятиями покидает мой дом — уши его бы не слышали! В Островском я не заметила склонности покинуть меня и с проклятиями выскочить, так что и не знаю…
Скрючившаяся в кресле и уронившая голову на руки Марта вдруг развернулась и села нормально, лицо ее порозовело.
— Ну вот, я всегда считала, что ты поможешь человеку выпрямиться! Но может, на него так повлиял труп Заморского?
— Может, и труп. Островский журналист, а журналисты, пренебрегающие трупами, недостойны своей профессии.
Довольно долго мы дискутировали на эту тему, но все же решили, что труп здесь ни при чем, фамилию Заморского Магда назвала позже, а начала она с кальвадоса. Это было первое, что она назвала. Труп был потом.
— И вообще, в том, что ты пришла ко мне, не было ничего необычного, ведь ты же не вернулась из какого‑то длительного путешествия, скажем из ЮАР…
— Да, но меня выперли с «двойки»! — напомнила Магда.
— Ну и что? Разве я принимаю только представителей государственного телевидения? А мне казалось, как раз наоборот.
— Ладно, допустим, ты права. Так ты думаешь, что он… О боже, я скольжу рядом с темой, как на обледенелом шоссе, лучше скажу прямо. Ведь сейчас вот я верчу–кручу, а собиралась прийти к тебе поговорить серьезно и начистоту, надо же мне с кем‑то поговорить. Все же я здорово напереживалась. Давно я его не видела…
Такси у нас имеются, без проблем. Так, а насчет еды? Хорошо бы продукт стоял перед носом и не приходилось бы то и дело бегать в кухню, копаться в холодильнике. Красное вино и коньяк, пусть будет и одно и другое… ведь красное вино под креветки не идет, так что коньяк обязательно…
И Магда, похоже, вспомнила о такси, потому что не стала возражать.
— Если честно, то я почти решила остаться с моим Десперадо, пусть будет такой роман, с приходящим, ему, я поняла, так удобнее, а я… знаешь же, что я не замыкаюсь на чем‑то одном, готова рассмотреть и другие предложения… Жена… ну что ж, пусть будет жена, мне есть чем заняться. И тут вдруг появился Адам, и во мне все перевернулось.
Вздохнув, Магда отпила глоток коньяка, посмотрела на сорняк, в поле ее зрения попал кот — он уставился на нее, должно быть, морально поддерживал.
— Мы любили друг друга, — почти сухо заявила она. — И что касается меня, то оказалось, это чувство не безвозвратно.
— С его стороны тоже, — еле слышно произнесла я, но Магда услышала.
— Может быть, — согласилась она. — Но сила этого чувства слабее. Для него жена — самое главное, я могу занять лишь почетное второе место. Знала бы ты, как меня тошнит от этих почетных мест!
— Была, — еще тише заметила я.
— Что «была»?
— Жена, говорю, была…
— Брось, он мне тоже в свое время заливал, но все это псу под хвост, развод исключается, видите ли, ребенок, То, другое, третье, нашел себе отдушину в моем лице, да я не захотела и порвала. Опять же, если честно, может, сейчас и жалею об этом, осталось же во мне чувство к нему, что‑то там, в середке, трепыхается, вот я и захотела выговориться и чтобы ты послушала. Ты хорошо слушаешь. Или одно, или другое.
А если Островский за это время нашел себе еще кого‑то? — мелькнула мысль. Но что‑то говорило — нет.
И я отважно сообщила:
— Он развелся.
Магда пожала плечами.
— Теоретически? В настоящий развод не поверю.
— А ты поверь. Развелся практически. По закону.
Магда наконец оставила в покое сорняк и кота и повернулась ко мне.
— А ты откуда знаешь?
— Сама видела.
И вдруг меня осенило.
— Так ведь он специально копался в своей папке, чтобы уронить мне под стол свое свидетельство о разводе! Фотография Яворчика, тоже мне важность, нужна она мне как дыра в мосту — я бы не пережила, если бы ее не видала? Вот видишь, как я поглупела из‑за этого проклятого мора паразитов!
Магда не на шутку встревожилась.
— Иоанна, ты в порядке? Что‑то такое плетешь…
— Я говорю о разводе Островского. Он специально копался в своей папке с бумагами, чтобы будто нечаянно уронить мне под стол постановление о разводе, знал ведь, что я тебе расскажу.
— А я тебе все равно не поверю! Он мне пятнадцать раз обещал — вот, уже развожусь, и шиш! Она стояла стеной, ни за что не хотела развода, прикрывалась ребенком, а ребенок уже студентом стал, и такой он был благородный, что я не выдержала, просто мутило! Вот мы и разошлись. Погоди, говоришь, сама видела эту бумагу? Потерял ее специально?
— Ну да. Я же тебе сказала. Постановление о разводе… нет, не так, признание вступившим в силу постановления о разводе, что‑то в таком духе.
— Думаешь, настоящее? Не фальшивка?
— Печать суда я видела ясно. И еще какие‑то печати. Слишком много для подделки. На дату не посмотрела. Даже если вчерашнее, то все равно действительное.
И тут я вспомнила — ведь Адам же отвозил Магду на своей машине в тот день, когда она нам тут рассказала о трупе Заморского.
— О чем же вы тогда говорили? Ты что, из машины его сбежала?
— Нет, он высадил меня на стоянке машин в Виланове, я вышла нормально. Да и вообще при встречах мы официально разговариваем друг с другом, вроде как поддерживаем знакомство, что же тут такого?
— И он даже не упомянул тогда о разводе?
— Не осмелился. Никаких личных тем, вот о трупах можно поговорить, замечательная тема.
— А он не подумал, что у тебя уже кто другой завелся?