В гостиной вдруг воцарились шум и гам, все оживились, принялись обмениваться мнениями.
Кто‑то догадался: вот и нашел свое место пропавший предмет.
— Об этом как раз Эва не говорила, — предупредил дотошный адвокат. — А я придерживаюсь истины, стараюсь поточнее передать все, сказанное ею. И в результате она сама призналась: все эти убийства совершил ее отец. И потребовала от меня выяснить все как можно точнее. А вас — он обратился к Островскому — предупреждаю, я непременно должен получить ту вашу кассету, если не отдадите, применю силу. Запись всего нашего разговора может оказаться чем‑то как и чрезвычайно полезным, так и губительным для нас. Я продолжаю придерживаться мнения, что среди присутствующих нет врага Эвы Марш, а ведь я надеюсь еще услышать какие‑то предложения, советы, предупреждения. Что собственно мы еще в состоянии сделать?
Островский сначала смерил взглядом фигуру адвоката, вроде бы засомневался. Потом бросил взгляд на Магду и вздохнул. Магда же проявила себя настоящей интеллектуальной женщиной.
— Я горой стою за Эву и лично выдеру у тебя эту кассету для адвоката, — азартно заявила она. — Может, и хитростью, если не получится по–другому. Журналист и адвокат — это две противостоящие силы, наверняка не только я заметила: один должен растрезвонить, второй — затаить. Мне в данной ситуации представляется более разумным скрыть.
Я вздохнула с облегчением: похоже, не состоится драка адвоката с журналистом, этого еще не хватало, такая компрометация для них и для моего дома! Лучше миром покончить дело. И я взяла руководство в свои руки.
— Психологически мы уже всю аферу раскрыли, чему лично я очень рада, потому что все это время терялась в предположениях и сомнениях, руководствовалась чутьем и полунамеками. Люди помогли. Пани Вишневская… — я ведь всем вам говорила о соседке Эвиных родителей Пани Вишневской? Ах, не всем, но вот сейчас говорю: она живет в том же доме в квартире под ними и много слышала, потому что у Эвиного папочки не голос, а труба иерихонская. Именно она стала для меня источником бесценной информации о характере папочки и его знакомствах. Не хочется повторяться, но Эва права — он мстительный тиран и деспот, свихнувшийся на почве своей власти над дочерью. Якобы лечился в Буске, но оттуда втайне приезжал в Варшаву на чужой машине…
— А вы откуда знаете?
— Видела собственными глазами. И я так рассудила: искал здесь Поренча, который в это время был в Кракове.
— И в конце концов, он был у моей матери! — гневно крикнул Петрик — И она тоже видела его собственными глазами.
— Брань по адресу Поренча, мошенника и негодяя, пани Вишневская слышала своими ушами. О выезде мужа в Краков сообщила его собственная жена, не отдавая себе отчета в том, что делает. Улики носятся над нашим столом, мотив кричит диким голосом, психопатия в углу притаилась, и что нам со всем этим делать?
— Нужен инспектор Гурский, — теперь уже громко и решительно заявил Островский.
— Совершенно верно, — послышался из прихожей голос Гурского. — А я уже здесь. И довольно долго. Вам не кажется, пани Иоанна, что стоит все‑таки хоть что‑нибудь в доме запирать — калитку или дверь? Я постучал, услышал «проше» и вошел.
— …И на сей раз, до самого утра, у меня никаких обязанностей — ни служебных, ни личных, — заявила с триумфом Лялька, переступив порог моего дома. — Никто не знает, что я здесь. Ты мне одолжишь какие‑нибудь тапочки? И еще позволишь остаться у тебя до утра? Только переночевать. Я знаю, у тебя есть комната для гостей, ты не думай, я в состоянии снять номер в гостинице, но жаль времени, и не уверена, что так просто там найти свободную комнату, а я не сделала предварительного заказа. Мой клиент предлагал переночевать в его особняке, но с этим трудоголиком я не выдержу. У своих родных — тем более. Не беспокойся, зубная щетка у меня с собой, я всегда ношу ее в сумке. Но я могу переспать и на диване, а завтра этот трудоголик меня заберет…
И, как всегда, поднялся переполох. Комната для гостей была свободна, если не считать, что битком забита книгами, но постель там оставалась свободной, а при комнате — ванная, в ней мыло, полотенца и все, что нужно.
Сменив обувь, Лялька потребовала полный отчет о последних событиях, но меня заинтересовал трудоголик.
— Клиент, — коротко пояснила она. — Невероятный работяга, сюда ему понадобилось слетать на минутку, а у него и минутки свободной не было, и, чтобы не откладывать свой заказ для меня, предложил обсудить с ним все подробности по дороге, ведь он летит собственным самолетом, может и меня забрать: по дороге все и обсудим, все равно больше некогда, а утром он меня доставит обратно. Работа срочная, мне тоже надо заранее подготовиться, чтобы сделать ее в срок, ну я и согласилась. В жизни никогда не летала на частных самолетах, раз уж представилась оказия — лечу. И не появлюсь дома, я ведь на работе. Только у тебя и скроешься, больше негде…
— Ну и как, обсудили?
— Конечно, да и несложная работа, все зиждется на колористике. В случае каких‑либо сомнений обсудим на обратном пути. Утром, выезжая за мной, он позвонит, вышлет машину с шофером, а как же, не сам же приедет. Но он из тех, кому веришь безоговорочно, сказал: в 10 часов 12 минут — как штык будет. Я и решила воспользоваться случаем, у меня тоже, сама знаешь, со временем плохо, каждая минута на счету, а тут и день сэкономишь, и в Варшаве побываешь задаром, и тебя повидаешь.
В панике мысленно пробежалась по своим закромам: куриная печенка, колбаса–кашанка, яйца, корнишончики… Вполне хватит, Лялька не обжора, а если не оказалось витаминов, один раз можно обойтись и без них.
— Только без жратвы! — предупредила Лялька при входе в гостиную. — В самолете кормили от пуза, так что давай не станем терять время. Лишь бы что‑нибудь попить. И сразу начнем. Сначала я, потом ты, потому как у меня немного, а у тебя накопилась наверняка прорва новостей.
И в результате прием получился из кружочков катанки, кусочков всяких сырков и красного вина. Кожицу катанки мы старательно оставляли для кошек
И к рассказу приступила Лялька.
— Она вся дрожала мелкой дрожью. И знаешь, внутри у нее что‑то трещало. Ведь мало иметь отца психопата, так еще и убийцу. И мне казалось, она еще и за своего мужика боялась, ну того самого Хенрика, и сдается мне, правильно боялась…
— И я так думала, — подтвердила я. — Но только до тех пор, пока с ним лично не познакомилась.
— И какой он?
— Отличный мужик! Если можно так назвать интеллектуала. Человек замечательный, честный, культурный — мужчина что надо. В нашу шайку убийц никак не вписывается. Если надо — убьет человека, даже зарубит, но не собственноручно, а только перед судом. У него другая группа крови.
— Она это знала. И дрожала от страха. Отец — это отец, даже закон не позволит отречься от него, а она боялась его до чертиков. И все надеялась, что, может, это не он, а тот негодяй, забыла, как его, Барбер, что ли, или Поренч, или еще кто. Столько времени прожила в постоянном нервном напряжении. Ну так что, это уже доказано?
С утра у меня уже были две кассеты, точнее копии двух кассет, одну я получила от Островского, вторую привез Гурский, сухо присовокупив — вот, на память. Так что мне не пришлось ничего говорить, стоило лишь поставить кассеты.
— …Ну как вы себе это представляете? — гремел голос Гурского очень отчетливо, и в нем явно чувствовалось ехидство. — Нам на голову свалилась целая серия убийств, причем людей заметных, связанных бесчисленными нитями со многими важными деятелями и знаменитостями, в основном из мира телевидения и… ладно уж, и культуры, я лечу к прокурору и требую ордер на обыск дома человека, никак с ними и с этим миром не связанным. «Он убийца*, — твержу я. «А чем докажете?» — спрашивает прокурор.«.А тем, что у пани Хмелевской было такое предчувствие». Меня даже с работы не уволят, прямиком отправят в сумасшедший дом и оставят там до конца дней моих.
—Да не предчувствие у меня было, — пропищала я ненатуральным голосом, должно быть, где‑то сбоку сидела. И очень обиженным. Вот, теперь издеваются!
Гурский продолжал:
— Так он подходит по характеру, поясняю я, а прокурор опять спрашивает, откуда мне это известно. «А потому что некая ушлая баба Вишневская так сказала. К тому же мы обнаружили одно из орудий убийства». — «Где обнаружили?» — «У одной старушки с гнойным аппендицитом, к тому же инвалида, которая, насколько мне известно, никогда не переступала порога телецентра…»
— Один раз переступала — это голос Петрика Петера.
И опять Гурский, не реагирующий на замечания слушателей:
— «…но в телецентре работает ее сын. А подозреваемый — его крестный отец». — «И что я, холера ясная, имею?» — спрашивает меня прокурор, а я поясняю, что у каждого христианина должен крестный отец. — «Ведь бывает же, просто в воде крестят, не в церкви?» — проявляет эрудицию прокурор, а я ему на то, что это если младенец сразу помирает. А Петр жив.
Отбиваясь от слушателей и преодолевая все препятствия, Гурский упорно продолжал отчет, который становился все более ядовитым.
— Прокурор, если он держится и не вышвыривает меня за дверь, задает вопрос: где был подозреваемый во время совершения убийств? Может, его видели на месте преступления? Что вы, отвечаю, его вообще не было в Варшаве.
— Так он же приезжал! — мой возмущенный голос.
На этот раз Гурский принял во внимание мое возмущение.
Об этом свидетельствует факт, что пани Хмелевская видела какого‑то больного в бинтах и совсем неизвестный автомобиль, не принадлежащий подозреваемому. Вот на этом основании я и должен получить от вас ордер на задержание гражданина нашей страны, несудимого, не проявившего до этого никаких преступных склонностей, на которого никогда не поступала ни одна жалоба. Даже гаишники не выставляли ему штрафов!
И эта последняя фраза прозвучала как голос отчаяния.