[27], бокала розе, без которого не могло закончиться ни одно официальное собрание во Франции.
Ричард снова застонал и упал на пластиковое кресло в заднем ряду зала. Валери моментально схватила спутника за руку и, продемонстрировав недюжинную, но неудивительную силу, заставила снова подняться на ноги, прошипев сквозь натянутую улыбку:
– Давай же, нам нужно пробраться вперед. Мы же не хотим пропустить все веселье.
Они зашагали по центральному проходу. Даже в своем полуобморочном состоянии Ричард почувствовал, что головы всех присутствующих поворачиваются к Валери, а затем, с явным недоверием, к нему, поэтому постарался идти прямо, полный решимости поприветствовать столько знакомых, сколько сумеет, и при этом, несмотря на ситуацию, наслаждаясь вниманием шокированных представителей сливок сен-соверского общества. Он же был благовоспитанным графом Грэнтемом, в конце концов.
– Я и не думала, что ты настолько важная персона, Ричард, – прошептала Валери, видимо даже не подозревая, какой сама производит эффект на публику.
– В нашем городке не сложно быть важной персоной, – улыбнулся он в ответ своей самой похожей на Кларка Гейбла улыбкой.
Здесь собрались все действующие лица. Рене Дюпон, сидевший один почти в самом конце зала, подмигнул им обоим. Элизабет Менар устроилась возле прохода по центру. Хьюго сгорбился на кресле рядом, закинув ногу на соседнее место, – воплощение ненужного бунтарства. Семейство Гроссмаллардов расположилось напротив, на другом конце, словно специально старались сесть как можно дальше от оппонентов. Себастьен втиснулся между Антонином и нервной рыжеволосой дочерью Карин. Гай Гарсон стоял в нескольких рядах спереди от них, опираясь на стену, чтобы обозревать пространство целиком. Жанин выражала соболезнования мадам Менар, которая выглядела изможденной. Также присутствовали советники, видные представители городского сообщества, врач Сен-Совера. Даже мадам Табльер примостилась на ступенях, ведущих к сцене, опираясь на ручку метлы, которая служила пропуском в любое помещение.
Ричард с Валери уселись ближе к передним рядам, чем хотели бы, но такова уж цена славы, занесшей их сюда. Без объявлений и фанфар, с некоторой неловкостью, из-за кулис вышел Ноэль Мабит и просеменил к стоявшему в центре сцены столу, проигнорировав, будучи толстокожим человеком, всеобщее закатывание глаз и едва сдерживаемые стоны при его появлении, будто от повторявшегося снова и снова припева ненавистной всем песни.
– Bonsoir[28], леди и джентльмены, – начал Ноэль, когда устроился за столом и постучал по микрофону. – Благодарю всех…
В конце зала со скрипом открылись большие двери, и внутрь прошествовал Август Татильон, полностью экипированный снобизмом и накладными волосами, после чего сел на ближайшее кресло.
– Что он здесь делает? – прошептала на ухо Ричарду Валери.
– Может, Рене тоже попросил его написать отзыв? – съязвил он, затем задумался, сведя брови к переносице, и добавил: – Хотя это странно, так ведь? – Ему тут же пришлось вернуть лоб в прежнее положение, потому что нахмуренное выражение лица стало причиной адской боли.
– Bonsoir, леди и джентльмены, – заново начал Ноэль, на этот раз с намеком на раздражение в голосе. – Благодарю всех присутствующих за…
Двери опять заскрипели, пропуская уже комиссара Анри Лапьера. Он ленивой походкой прошагал в зал и устроился в нескольких креслах от Татильона, который тем не менее счел соседство с провинциальным полицейским слишком близким и отсел подальше.
Мабит вздохнул и предпринял еще одну попытку:
– Bonsoir, леди и джентльмены…
В этот двери распахнулись настежь. В зале появился пожилой горожанин Клаве с огромной связкой ключей, звенящих в его трясущейся руке.
– Вы еще не начали? – требовательно поинтересовался он у Ноэля, не желая замечать присутствия других людей в зале, кроме собеседника, словно чувствовал себя хранителем по меньшей мере мира. Затем выразительно посмотрел на наручные часы. – Мне еще готовить помещение для бала-мюзетт через тридцать минут.
– Мы как раз пытаемся открыть заседание, месье Клаве! – Мабит редко терял присутствие духа, но в этот момент был готов взорваться. Смотритель постучал по циферблату часов и с громким щелчком вправил искусственную челюсть на место. – Bonsoir, леди и джентльмены… – Ноэль сделал паузу в ожидании новых помех, но они, к счастью, не последовали. – Благодарю всех присутствующих за решение явиться сюда сегодня. Мэр, месье Планше, просил передать свои извинения за невозможность участвовать в мероприятии из-за обострения подагры.
Никто не видел главу города с прошлых выборов. Даже зародилось подозрение, что Мабит запер несчастного мэра где-нибудь в подвале, пока сам наслаждался полнотой узурпированной власти. Хотя никого это особо не заботило. По умолчанию любой представитель административного аппарата не заслуживал доверия и уж тем более любви. «Все они одинаковы» – таков был вердикт местного населения.
– Я… – Ноэль закашлялся и начал заново. – Мы созвали срочное совещание, чтобы дать отпор… – Он врезал своим слабым кулаком по столу, едва не опрокинув микрофон, и повторил: – Чтобы дать отпор до того, как враги продвинутся далее и захватят контроль над этой… э-э… неприятной ситуацией.
Следовало отметить, что собравшиеся в помещении выглядели слегка недоумевающими. Описать убийство Фабриса Менара, признанного короля сыров, как «неприятную ситуацию» – было одно дело, которое можно отнести на тактичность говорящего, который предпочел употребить эвфемизм, но оставался главный вопрос: что за враги? Все мало-мальски влиятельные лица Сен-Совера, присутствовавшие здесь, не знали ни о каких врагах. Это действительно оказалось новостью.
– А что за враги, месье? – поинтересовался комиссар, не без основания решивший, что сейчас последует целый поток вопросов от аудитории.
Мабит беспомощно заморгал. Он явно подготовил провокационное вступление к речи, которая должна была сподвигнуть толпу схватиться за вилы и факелы, но поскупился на детали.
– Ну, например, Ла-Шапель-сюр-Фолле. – Он замолчал, надеясь, что этого окажется достаточно.
– Ла-Шапель-сюр-Фолле? – первым засмеялся Клаве, ждавший в задних рядах помещения. От хохота вставная челюсть едва не выпала изо рта смотрителя. – Ла-Шапель-сюр-Фолле?
– Да! Ла-Шапель-сюр-Фолле! – Мабит встал, чтобы подчеркнуть сказанное.
– С населением в пятьсот сорок два человека?
– Число не имеет значения, месье Клаве. Важен лишь акт агрессии. Вы видели надпись при пересечении границы их города? – Никто не видел. – Там говорится: «Ла-Шапель-сюр-Фолле, любителям веганского сыра въезд запрещен!» – Мабит снова сел, дожидаясь, когда сенсационная новость распространится среди толпы.
– Да какая разница! – фыркнул Рене с задних рядов. – Люди оттуда без оглядки бегут прочь, где уж им читать вывески.
В зале послышались приглушенные смешки, в ответ на которые Мабит достал судейский молоток и принялся колотить им по столу.
– Что это за коротышка? – спросила Валери, уже не пытаясь шептать.
– Ноэль Мабит, – вздохнул Ричард. – Городской точильщик. Он прорывает себе нору в дереве и прячется там.
– Какой глупый человечек.
Рене поднялся на ноги, немедленно перехватывая контроль над аудиторией, и воззвал:
– Слушай, Мабит, мне пора открывать кафе для вечерней смены. Что ты предлагаешь: вторгнуться в Ла-Шапель-сюр-Фолле?
Все посмотрели на Ноэля.
– Конечно же, нет, – ответил тот таким тоном, который не окончательно исключал озвученный вариант, а затем опять встал, пытаясь принять более величественную позу. – Думаю, нашему городу требуется время на исцеление. Хочу выразить искренние соболезнования мадам Менар и Хьюго, – послышался одобрительный гул, – и предложить нашу поддержку Себастьену Гроссмалларду, который, похоже, пал жертвой злого умысла по части сыров.
– Это хуже, чем убийство! – взревел огромный шеф-повар, вскакивая на ноги, пока Карин не потянула его за руку, усаживая на место.
Ричард помимо воли подумал, что Гроссмаллард слишком преувеличивает, сравнивая испорченное веганской подделкой блюдо с реальным преступлением. Однако таковы уж были французы, поэтому он в итоге оставил свое мнение при себе.
Усадив отца, на ноги поднялась Карин. Она унаследовала его высокий рост и выглядела опустошенной после случившихся событий, а рыжие волосы делали и без того бледную кожу по контрасту почти прозрачной. Дочь Гроссмалларда нервно теребила медальон на шее, пока говорила.
– Месье, благодарим за проявленную доброту. Нам не впервые терпеть неудачи, но мы всегда с ними справляемся. Позвольте также выразить сочувствие горю мадам Менар. Прошу извинить моего отца, который и сам переживает потерю старого друга. Его смерть стала потрясением для всех нас. – Девушка снова села и уставилась себе под ноги.
– И я хочу принести свои глубочайшие соболезнования, – вступил в беседу Гай Гарсон, хотя и не потрудился изменить небрежной позы. – Мы с месье Менаром никогда не встречались, но его репутация распространилась далеко за пределы города. У меня идея! – Внезапно юный задор молодого шеф-повара, так и лившийся с обложек журналов и экранов телевизоров, выплеснулся в зал и зафонтанировал, точно бутылка шампанского. – Давайте проведем гастрономический фестиваль здесь, в Сен-Совере, где уже собрались двое из самых известных кулинаров. Где жила сама душа индустрии козьего сыра…
– В моем кафе! – выкрикнул Рене с намеком на рычание в голосе.
– Почему бы и нет? – Гарсон выпрямился. – Месье Татильон, что скажете?
Критик поджал губы, всем видом выражая нежелание участвовать в затее.
– Никаких отзывов! – взревел Гроссмаллард тоном, который раскатился громом, обещавшим уничтожить молниями все живое.
– Что, боитесь конкуренции? – Гарсон явно планировал фразу как шутку, но той из-за брызжущего юного задора не хватало осуждения.