– Да, – согласился Ричард. – Мои лобелии уже начали вянуть. – Он всей кожей чувствовал, что Мартин едва сдерживается, чтобы не прокомментировать двусмысленность высказывания.
– Эй, старик, – вместо этого заметил он, – у тебя что, куриный помет на рубашке?
Ричард уже собирался ответить что-нибудь язвительное насчет парников, но лучшие половины вернулись как раз вовремя.
– Я дала Валери кусок кекса, который испекла вчера вечером. – Джинни вручила спутнице пластиковый контейнер и ключи, по-прежнему придерживая у шеи ворот халата. – Что вы планируете найти в номере?
Ричард подумал, что это отличный вопрос.
Чуть позднее они приступили к осмотру комнаты известного критика.
– Итак, что же именно мы здесь ищем? – стоя на пороге неприбранной спальни, повторил вопрос Джинни Ричард.
– Я пока не знаю, – отозвалась Валери из-под кровати. – Татильон писал мемуары. Должны же остаться заметки? Или ноутбук. Или что-то подобное.
– Как думаешь, они все время так наряжаются? – перемещаясь к гардеробу и открывая дверцы, полюбопытствовал Ричард.
– Кто?
– Мартин с Джинни. Думаешь, они все время так наряжаются?
– Я предпочитаю вообще об этом не думать, – посмотрев на напарника, фыркнула Валери.
– Да уж. Ты права. – Он перебрал висевшую на плечиках одежду, но не обнаружил ничего интересного, хотя и отметил, что костюмы и рубашки выглядели дорогими. – И все же, если наряжаться так постоянно, то что тогда может считаться парадным облачением для особых случаев? В смысле, если уж просмотр старых выпусков телевикторины сопровождался столь экстравагантными костюмами в стиле короля и королевы пригородных фетишистов, то на что тогда похож их День святого Валентина? Они одеваются еще круче или, наоборот, традиционнее? Дрожь пробирает от одной мысли об этом…
– Ричард, мне кажется, нам стоит поторопиться. Может, проверишь ящики вон того комода?
– Да, конечно. – Он подошел к упомянутому предмету мебели, где снова не обнаружил ничего примечательного, лишь дорогое нижнее белье, клей для парика – и все. Стало даже слегка жаль Татильона. И кому понадобилось его убивать? – Наверное, у критика накопилось немало врагов.
– Что?
– Просто рассуждаю вслух. Полагаю, Татильон приобрел множество недоброжелателей за годы своей карьеры. И друзей тоже, само собой.
– Себастьена Гроссмалларда можно считать и тем и тем. Похоже, ныне покойный Август Татильон возвысил его, создал ему репутацию, а теперь планировал ее растоптать.
– И поэтому был убит?
– С моей точки зрения, все выглядит именно так.
– Хотя я пока не понимаю, как нам удастся вывести Гроссмалларда на чистую воду. Если его защищают высокопоставленные друзья, то как… Погоди-ка, что это? – Ричард рылся в нижнем ящике комода, где лежала аккуратно сложенная стопка шелковых пижам. – Еще одна записная книжка! – Он вытащил ее и покачал перед Валери, которая как раз выпрямлялась из своего скорченного положения на полу. Она моментально потеряла равновесие и попыталась схватить Ричарда за руку, чтобы не упасть, но промахнулась и вместо этого ткнула его в глаз. – Ай! – воскликнул он, роняя находку на кровать и накрывая ладонью пострадавшее место, уже начинавшее слезиться.
– О, прости меня, пожалуйста! – Покаянное извинение немного испортил тот факт, что Валери немедленно села и принялась листать блокнот.
Ричард метался по комнате, натыкаясь на мебель, в попытках восстановить зрение.
– Кажется, я ослеп, – проскулил он, стараясь сосредоточиться.
– Это не блокнот. Скорее, альбом с вырезками. Здесь есть многие имена из книги рецептов, только с фотографиями и выдержками из дневника. Смотри!
– Я не могу посмотреть, будь оно все проклято! – проворчал Ричард, не скрывая раздражения. – И что там?
– Вот тут. Гастон Гурме, политик.
Одним глазом Ричард сумел различить фигуры мужчины и женщины. Фотографию сделали откуда-то сверху.
– Любил держаться поближе к своим избирателям? – прокомментировал он, переворачивая снимок. – Даже слишком близко, можно сказать.
– И вот еще. – Валери протянула еще одну фотографию.
– Кто это?
– Потино.
– А второй?
– Не уверена. Кажется, спортсмен.
– Черт возьми!
– И вот. Смотри, кто в центре. Татильон.
Ричард снова покрутил фото.
– Пытался и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? – Шутки с двойным дном были не его сильной стороной.
– Есть и более старые снимки. Посмотри сюда. Похоже на костер. Может, та самая коммуна, о которой ты упоминал? – Валери пригляделась внимательнее, стараясь различить лица. – А кто это тут, на заднем плане?
– Не знаю, но он сильно отличается от остальных.
– Сенатор Ройе. Он дольше всех других политиков прослужил во французском парламенте. А еще…
– Он отец Анжелики? Ее дядя?
– Вот, значит, кто защищал Гроссмалларда. Мне следовало сразу об этом подумать. Все именно так, как мы и предполагали: шантаж.
– Но почему фотография оказалась здесь? – принялся размышлять вслух Ричард. – Не понимаю. Если только Татильон не украл ее и именно из-за этого погиб.
– Как бы она сюда ни попала, многие люди хотят заполучить заметки. Многие влиятельные люди.
– Значит, нужно убираться отсюда как можно скорее, – кивнул Ричард, вставая.
Они торопливо сбежали по лестнице, и он первым успел влезть на место водителя, но тут же с досадой воскликнул:
– Что за несправедливость! Тебе придется сесть за руль.
– Да, логично. Я езжу гораздо быстрее.
– Нет, – сказал Ричард, огибая капот, пока Валери перебиралась с пассажирского места на водительское. – Все потому, что ты ослепила меня!
Глава тридцатая
Они домчались на бешеной скорости от гостиницы Мартина и Джинни до ресторана Гая Гарсона примерно за пятнадцать минут. Однако в этот раз Ричарда не столько беспокоила безрассудная манера вождения Валери, сколько пострадавший глаз, который слезился, как у капризного младенца, и в любом случае не позволял рассмотреть дорогу. Здоровым глазом он поглядывал на альбом с противозаконной порнографией, лежавший на коленях, и время от времени присвистывал в изумлении от того, какие позы умудрялись принять высокопоставленные правительственные деятели довольно преклонных лет. Конечно, все знали об изворотливости и податливости политиков, но некоторые фотографии содержали материал, достойный олимпийских гимнастов. На одном снимке сначала сложно было различить лица, но, когда получилось, Ричард тут же торопливо вернул изображение обратно, из-за состояния левого глаза не заметив, что Валери видела проделанный трюк.
– Кто там был? – спросила она тоном, каким обычно говорит таможенник, натягивая свои резиновые перчатки.
– А, ничего важного. Как ты думаешь, где сделали эти снимки? – быстро добавил Ричард, пытаясь сменить тему.
– Подозреваю, что в парижском ресторане Гроссмалларда. Приватный зал, скрытая камера. Ничего нового, – пояснила Валери и нетерпеливо напомнила: – Ты не ответил на мой вопрос.
– Серьезно, если сравнивать с остальными упомянутыми здесь, то совсем мелкая сошка.
– Ясно. – Она со скрежетом вписалась в резкий поворот и спросила негромко, когда шум утих: – Иными словами, Анри Лапьер?
– Да, – вздохнул Ричард. – Прости.
– Почему ты извиняешься? – со смехом отозвалась напарница. – Разве это твоя вина? Нет. Иначе комиссара бы не назначили сюда с целью защищать интересы важных людей. Россказни про рыбалку и пенсию – настоящая чушь.
– И он использует нас в качестве неофициальных помощников?
– Да. Мне следовало догадаться раньше.
– Но как? Мы же только сейчас нашли альбом с компроматом.
– Верно. И все же ты сам говорил: откуда Гроссмаллард получил финансирование, если считался посредственным шеф-поваром? Деньги же откуда-то взялись. И освободили его слишком быстро. Плюс потерянные улики.
– Кто-то защищал свои инвестиции?
– Те, кто вложил капитал, пусть и против воли, захотели бы его уберечь, да. Но также они не желали, чтобы известный Себастьен Гроссмаллард разоблачил их публично.
– Значит, этот альбом и был теми записями, на потерю которых он жаловался при аресте? А не тот блокнот, что мы нашли в ресторане?
– Думаю, да. А еще это было предупреждение, которое Анри сразу понял.
– Даже если так… – Ричард и сам не знал, как закончится предложение, за исключением смутной идеи, которую требовалось сформулировать. – Вот только твоя теория мне кажется слегка натянутой. Французские политики обычно отмахиваются от секс-скандалов, как от мух. Я раз или два слышал обсуждение о профпригодности одного чиновника из-за того, что у него не было любовницы.
– Ты говоришь о мужчинах, Ричард. К высокопоставленным женщинам относятся совсем иначе.
– Конечно, и я не намекал… – Он замялся, и окончание предложения повисло в воздухе. – Я просто хотел сказать: совершение трех убийств ради сокрытия чего-то, что в обычных обстоятельствах перестали бы обсуждать уже через пару недель, – это немного чересчур.
– Полагаю, все началось с той коммуны. Должно быть, там произошло нечто серьезное. Не только секс. Не только наркотики.
– Понимаю. – Ричард снова уставился на фотографии. – Секс везде, верно?
– Бедняжка, – с сочувствием улыбнулась Валери, точно мать, обрабатывающая расцарапанную коленку ребенка.
Вышеупомянутый комиссар Лапьер уже ждал неофициальных помощников на парковке ресторана Гарсона. Валери воспользовалась возможностью спрятать альбом с компроматом, когда потянулась за сумкой, одновременно засовывая его под подстилку Паспарту.
– Мадам, – с мрачной официальностью поприветствовал бывшую жену подошедший комиссар, потом повернулся к Ричарду и подал ему руку, хотя тут же ее убрал, оглядев визави с ног до головы.
Тот и сам осознавал, что далек от того идеала безупречного английского джентльмена, каким хотел бы казаться, учитывая покрытую куриным пометом рубашку и слезящийся глаз, наверняка уже опухший, налитый кровью и пожелтевший. Но если вспомнить фотографию, на которой молодой комиссар был вымазан чем-то похожим на моторное масло и щеголял в балетной пачке, пока его обмахивала веером пышногрудая женщина с накладной бородой, полицейский и сам вряд ли имел право кого-либо осуждать.