Белоногов сразу пошел на попятную, уверяя меня, что и не думал говорить, будто нам не следует стараться уменьшать наши потери и что он не делал никаких обвинений по поводу неправомерных действий со стороны США. Я сказал, что рад слышать его разъяснение и в свете этого полагаю, что впредь нам придется реже выслушивать от советских официальных лиц слова озабоченности, как бы мы ненароком не превысили мандат Совета Безопасности.
В целом, Министерство иностранных дел в самом деле воздерживалось от подрыва наших позиций в ООН. Однако представители военных и некоторые журналисты продолжали задаваться вопросами о мере примененной силы, намекая на то, что Соединенные Штаты заняты утверждением навсегда своего стратегического положения в этом регионе, а вовсе не освобождением Кувейта. Вот почему, когда меня пригласили принять участие в телевизионном «круглом столе» по Персидскому заливу, я принял приглашение, сознавая, что это будет действенный способ донести нашу точку зрения до широкой общественности.
Дискуссия по большей части протекала мирно, пока один из советских участников не выразил мнение, что Соединенные Штаты используют чрезмерную силу против Ирака. Это было как раз то, чего я ждал, и я тут же дал отпор, подготовленный специально для советской аудитории. «Я не понимаю этой нежности к агрессору, — ответствовал я. — Когда на вашу страну напали, вы не беспокоились об ущербе, наносимом Германии. На деле у вас даже был очень популярный лозунг: «Истребим фашистского зверя в его собственном логове!» Мы пока что не пытались «истреблять агрессора», но мы и не считаем нужным ограничивать сражение только кувейтской землей. Готовы ли вы утверждать, что нам не следовало во время второй мировой войны бомбить Германию и что войскам союзников следовало остановиться на германских границах?»
Сразу же поднялся хор протестов, что вовсе не это имелось в виду. Когда я покидал студию, Валентин Зорин, наш ведущий, заметил, что больше никто не станет безрассудно затрагивать при мне этот вопрос. «В нашей стране нет ни одного человека, — сказал он, — который не понял бы вашу мысль».
На деле советскую общественность в целом мало трогали события на Ближнем Востоке, Горбачев, положим, несомненно, получил свою порцию критики от более консервативной части советского офицерства и партийных консерваторов, которые все еще видели в Соединенных Штатах соперника, если не противника, и которые вовсе не рады были бы увидеть, как Союз, в который столько было вложено, попросту исчез в одну ночь, и все же большую часть страны волновали более близкие домашние заботы: нехватки в магазинах, растущая преступность, социальная неустроенность и политическая неопределенность.
Как только началась война на суше, она завершилась в считанные часы. А вместе с ней ушел почти целиком и Горбачевский потенциал воздействия на Буша. Нам все еще была нужна советская поддержка в Организации Объединенных Наций, но, стоило сражениям в заливе закончиться, и она перестала быть предметом первостепенной важности.
————
Трещина между Горбачевым и советскими интеллигентами, этими любимцами на первом этапе перестройки, к январю 1991 года пролегла почти окончательно. Всего год назад большинство из них, как и прежде, связывали с Горбачевым свои лучшие надежды на реформу, видя в Ельцине избыток ненадежного, слишком великое усердие потакать толпе для того, чтобы проложить разумный курс. Союз, установленный ими в то время с Ельциным, был скорее тактический, нежели стратегический. Однако в 1991 году, разочаровавшись в Горбачеве, обратившемся к насилию, и задетые за живое призывом Шеварднадзе вылезти из кустов, они пачками стали уходить от Горбачева и присоединяться к команде Ельцина.
Горбачев, похоже, не в силах был понять причин этого, хотя для большинства они были вполне очевидны. Вместо этого он вскармливал в себе ощущение измены и давал волю вспышкам гнева. Как–то, когда я 11 февраля встречался с Черняевым для передачи письма от президента Буша в отношении некоторых проблем, возникших в связи с выполнением соглашения о сокращении вооружений обычного типа в Европе, мне досталась сильная, хотя и косвенная, доза Горбачевской желчи.
В ответ на мое замечание, что позиция Советского Союза в отношении некоторых сокращений не отвечает букве соглашения, Черняев с улыбкой уточнил: «Позиция не Советского Союза, а некоторых из его генералов», — и заверил, что этому вопросу будет уделено внимание, поскольку для его рассмотрения Горбачев уже назначил комиссию, куда вошли и гражданские эксперты, такие как сам Черняев.
Когда же я перешел к обсуждению внутреннего положения, его добродушный юмор испарился. Горбачев, сказал Черняев, глубоко обижен критикой из–за рубежа (по видимости, силовых действий в Литве и «ухода вправо», хотя он не уточнял). Горбачеву казалось, продолжал он, что он заложил основу доверия с западными лидерами, но складывается впечатление, что внезапно она исчезла. Поскольку он, Горбачев, своей политики не менял, то и не заслуживает враждебного отношения со стороны Запада.
«Похоже, он терпит советских генералов, нарушающих официальные соглашения, которые он подписал, зато впадает в обиду, когда на это указывают партнеры по переговорам», — подумал я, но смолчал, Вместо того, чтобы толочь воду в ступе по поводу очевидного, я сказал Черняеву, что тот преувеличивает. По–прежнему во многих областях имеется хорошее взаимопонимание и сотрудничество, в том числе и в Заливе. Хотя, действительно, нас беспокоит кое- что, в особенности, если взять советские действия в прибалтийских государствах. Нас уверяли, что сила применяться не будет, но советские войска убили людей в Вильнюсе, а осуждение этого из Москвы не было ни скорым, ни категоричным- Прошло около месяца после кровавого и беззаконного захвата телекомплекса, а все еше никто не арестован и здание не возвращено под литовский контроль. Разве не понимает Горбачев, какое впечатление это оставляет за границей? Вопрос мой был риторическим.
Обращение с Литвой, впрочем, это лишь часть курса, указывающего на отход от политики реформ, прежде защищавшейся Горбачевым, продолжил я. Нами замечено, что у него, похоже, уже другая команда.
«Что вы имеете в виду — «другая»? Помимо Шеварднадзе — кто? Большинство, в том числе и Черняев, по–прежнему с ним», — возразил Черняев, говоря о себе в третьем лице.
Я признал, что его продолжающееся присутствие вселяет веру, но указал, что среди ушедших, в дополнение к Шеварднадзе, Вадим Бакатин, Александр Яковлев, Николай Петраков, Станислав Шаталин и многие другие. На деле, мало кто из интеллектуалов, сопровождавших Горбачева в поездках по Соединенным Штатам в 1987 и 1988 годах, все еще, похоже, работают с ним.
Бакатин с Яковлевым из команды не ушли, ответил Черняев: они регулярно поддерживают связь с Горбачевым и получат ответственные посты. Что же касается других, названных мною, то их, по сути, и к потерям–то не отнесешь. Петраков выказал себя беспринципным ренегатом, Шаталин психически неуравновешен, а Арбатов (кого я не упоминал) попросту честолюбивый хитрец, перебежавший к Ельцину, не получив высокого назначения, которого домогался. «Как может Горбаче в основывать свою администрацию на людях, которые его предали?» — воскликнул Черняев, добавив, что Горбачев не понимает, с чего это президент Буш вознамерился наказать его.
Обычно Черняев не разражался такими тирадами, из чего я заключил, что он скорее выражает чувства Горбачева, нежели свои собственные. Я поверить не мог, что он не в состоянии понять, почему Горбачева критикуют за границей — и реформаторы дома. Смысла спорить с ним не было, если не считать того, что, на мой взгляд, важно было сразу же внести ясность в подход, свойственный президенту Бушу.
По этой причине я заметил, что он неверно трактует политику президента. Президент Буш вовсе не желает наказать Советский Союз. Однако и ему тоже приходится действовать в некоей политической среде, а потому он знает, что не сможет оказывать содействие Советскому Союзу, если будет продолжаться насилие в Прибалтике или если внутри Советского Союза начнется движение в сторону репрессий, а не реформ. Указывая на эти сдерживающие моменты, Буш просто старается быть откровенным с Горбачевым, чьи достижения он ценит и кого по–прежнему считает другом и партнером.
Что до нашего восприятия происходящего, заметил я, то мы попросту не в силах пройти мимо вывода, что являемся свидетелями изменения в политике по сравнению с прошлой осенью. Мы видим все большую опору на средства подавления и все больше уступок тем, кто этими средствами распоряжается. Мы видим откат в переговорах по контролю за вооружениями, даже тогда, когда соглашения уже формально подписаны. Мы видим более суровое обращение с критиками внутри страны, а шаблон правительственных назначений дает основание предполагать более жесткую и консервативную линию. Ряд обещанных улучшений в наших двусторонних отношениях не состоялся. К примеру, нас заверяли, что законодательство, гарантирующее свободу эмиграции, будет принято в 1989 году, но оно все еще застряло в Верховном Совете, и Горбачева это, похоже, не беспокоит. Президент Буш в июне прошлого года дал ясно понять в Вашингтоне, что подписанное ими торговое соглашение не будет выполняться, пока не вступит в силу закон об эмиграции, мы не понимаем, почему Горбачев не проявил большей активности, дабы убедить Верховный Совет принять его.
Черняев, оставив без ответа большую часть из мной перечисленного, ухватился за последний момент и раздраженно заметил, что нам следовало бы знать, отчего до сих пор не действует эмиграционное законодательство:
Соединенные Штаты явно не справляются с количеством людей, которые уже получили разрешение на выезд.
Действительно, в то время у нашего посольства имелся список очередников (более чем 300.000), подавших заявление на въезд, а наши возможности по подготовке и выдаче документов едва превышали 50.000 в год. Но дело, разумеется, было не в этом, а в том, что у советских граждан должно быть право покидать страну, если они того пожелают.