Вечерний разговор с Горбачевыми убедил Тэтчер, что Горбачев готов полностью восстановить права собственности, хотя, возможно, он еще не считает, что настало время объявить об этом публично. Но у нее также создалось впечатление, что политически он в отчаянном положении.
Тэтчер ратовала за приглашение Горбачева в Лондон на встречу «семерки» и считала, что нельзя допустить, чтобы он уехал оттуда с пустыми руками. По мнению Тэтчер, все союзники должны объединиться и помочь, но требуется нажим со стороны Соединенных Штатов, «чтобы они выполнили свой долг». Она в курсе того, что Германия уже обещала существенную помощь, но считает, что немцы могли бы сделать больше, поскольку до сих пор они лишь расплачивались за свое воссоединение. А японцев следует убедить подождать со своими территориальными притязаниями, пока в Советском Союзе не стабилизируется обстановка. Если Горбачев уступит сейчас их требованиям, он может слететь, а это риск, на который не следует идти ни японцам, ни остальному свободному миру.
Я заверил миссис Тэтчер, что передам все ею сказанное президенту Бушу, и подтвердил, что согласен с ней: нам всем важно, чтобы в Советском Союзе были проведены реформы. Я был уверен, что президент Буш захочет всячески помочь. Однако всем нам придется столкнуться с практическими трудностями в создании эффективной программы помощи, К сожалению, политика, проводимая Горбачевым, делала пока иностранную помощь бесцельной: дефицит бюджета не находился под контролем, не было эффективных планов выделения социальных услуг из государственной сферы, частное предпринимательство еще не было защищено, большая часть экономики все еще находилась в тисках государственных монополий и по–прежнему отсутствовала стратегия создания институтов, необходимых для рыночной экономики. Вливание денег в страну в такое время не даст ничего хорошего и может принести только вред.
— Вы говорите как дипломат! — Тэтчер метнула на меня гневный взгляд. — Находите объяснения для бездействия. Почему бы не подумать, как положено государственному деятелю? Нам необходима политическая решимость поддерживать этот процесс, который в самой высшей степени в наших общих интересах.
Затем уже менее резким тоном Тэтчер заметила, что Горбачев совершенно прав: президент Буш должен помочь Советскому Союзу в период перестройки также энергично, как он защищал Кувейт.
— Только американское руководство может это сделать, — подытожила она, — так что непременно передайте мои слова моему другу Джорджу.
————
Вернувшись в Спасо—Хауз, я составил телеграмму президенту с изложением мнения леди Тэтчер. Затем сделал следующую запись в своем дневнике:
«Я считаю, что миссис Тэтчер права. Можно найти много оправданий, даже оснований, чтобы ничего не делать, но дальнейшая эволюция Советского Союза в направлении открытости и демократии — в интересах Запада. У наших лидеров, если они не откликнутся, нет просто ума или мужества или обоих качеств сразу Помощь, конечно же, должна быть направлена и привязана к определенным проектам или объектам. Но нам следует создать весьма существенную программу для поддержки и направления проводимых здесь реформ».
Имелись, конечно, разумные основания не вкладывать средства без разбора — и я указал леди Тэтчер на некоторые из них, — но в основном она была права. Однако этим оправдывалось нежелание разворачивать программу помощи, и такого рода доводы могли победить, Для этого мы должны были бы работать с Горбачевым (и Ельциным) и создать такую международную структуру, которая позволила бы эффективно перестроить советскую экономику и помогла бы Горбачеву принять правильные решения, которые он мог бы преподнести общественности. Явлинский был прав. Деньги — не главное, но придет время, когда они потребуются.
Возможности явно существовали. Но я не был уверен, что ими воспользуются. Хотя президент Буш сочувствовал Горбачеву и взялся поддерживать его политически, не похоже было, чтобы он готов был пойти на создание международной структуры, которая помогла бы Советскому Союзу стать конструктивным партнером в мировой экономике. Буш не видел своей ведущей роли в формировании будущего и потому занял выжидательную позицию: пусть Горбачев сам ищет ключи к реформам, а он будет лишь время от времени бормотать слова поощрения или укоризны, тщательно избегая каких–либо обязательств.
В мае–июне 1991 года я усиленно старался обнаружить в политике Горбачева свидетельства перемен, которые могли бы убедить мое правительство, что нам выгодно попытаться помочь Горбачеву найти конструктивные ответы на его проблемы.
Предупреждение, которого никто не слышал
Горбачев работал над тем, как вести себя с «семеркой» в Лондоне, когда в законодательном органе страны был предпринят очень странный маневр. Семнадцатого июня премьер–министр Валентин Павлов потребовал, чтобы Верховный Совет наделил его чрезвычайными полномочиями, которыми до тех пор пользовался только президент. В ответ на заданный вопрос он сказал, что не обсуждал этого с Горбачевым. Собственно он потребовал себе власть, какой пользовалось высшее должностное лицо, даже не обсудив этого с ним.
Павлов выступал на открытой сессии Верховного Совета, и ее тут же сделали закрытой. Его поддержали председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и министр внутренних дел Пуго.
Горбачев обладал достаточной властью — он мог назначать и смешать таких чиновников, но тут в ответ на просьбу Павлова он лишь заявил, что не поддерживает ее. Некоторые советские обозреватели считали, что он был тайным инициатором этого маневра по причинам, которых никто не мог объяснить. Зная, как ревниво он относится к своей власти, я сомневался, что он стоит за всем этим, тем не менее я не мог найти объяснения его бездействию. Я обсуждал это с советскими политическими деятелями, журналистами и коллегами–дипломатами, и ни у кого, похоже, не было правдоподобного объяснения. В поисках ответов на этот вопрос я пригласил 20 июня на обед нескольких политических деятелей, включая мэра Москвы Попова (который, подобно Ельцину, только что победил на выборах).
В ту неделю Ельцин был в Вашингтоне. Он был только что избран президентом РСФСР, хотя еще не вступил в должность, и ему была назначена встреча с президентом Бушем в Овальном кабинете на 20 июня, в четверг, в 10:00 утра.
Утром в четверг сотрудник канцелярии мэра позвонил мне и сказал, что Попов не сможет быть на обеде, но он хотел бы заехать до этого, чтобы попрощаться, так как у него может не быть другой возможности увидеться со мной до моего отъезда из Москвы, назначенного на начало августа, Я сказал, что готов встретиться с ним в полдень, а обед был назначен на час дня.
Попов быстро приехал, и мы прошли в библиотеку Спасо—Хауз. Дворецкий принес поднос с напитками, но мы оба попросили кофе. Я поздравил Попова с победой на выборах, а он спросил, что я намерен делать после отъезда из Москвы. Дворецкий закрыл дверь, и тогда Попов достал лист бумаги и, продолжая говорить, что–то написал на нем, затем передал листок мне. Там крупным, характерным для русских неровным почерком было написано:
ГОТОВИТСЯ ПОПЫТКА СНЯТЬ ГОРБАЧЕВА. НАДО СООБЩИТЬ БОРИСУ НИКОЛАЕВИЧУ.
Стараясь как можно естественнее поддерживать разговор, я написал порусски на том же листке:
Я ПЕРЕДАМ. КТО ЭТО ДЕЛАЕТ?
Попов бросил взгляд на листок, написал несколько слов и передал бумажку мне. Я увидел следующие имена:
ПАВЛОВ, КРЮЧКОВ, ЯЗОВ, ЛУКЬЯНОВ
Когда я прочел, Попов отобрал у меня листок, разорвал его на мелкие кусочки и сунул себе в карман.
Мы поговорили еще минут десять–пятнадцать. Не следовало резко обрывать нашу встречу, чтобы не вызывать подозрений. Мы побеседовали об избирательной кампании, о планах Попова по дальнейшему развитию Москвы и об его оценке перспектив частного сектора. Думаю, это было достаточным прикрытием для микрофонов КГБ, хотя оба мы говорили, что придет в голову.
Попов уехал около 12:30, а я поспешно набросал несколько слов, положил сообщение в конверт, заклеил его и отправил с офицером американского посольства своему заместителю Джиму Коллинзу с указанием наибыстрейшим и наинадежнейшим способом переправить в Вашингтон. Сообщение было адресовано госсекретарю Бейкеру (который в то время находился в Берлине), помощнику президента по национальной безопасности Бренту Скоукроффту и президенту — и только, если они не решат иначе. Из–за разницы во времени оставалось всего два–три часа до встречи президента Буша с Ельциным.
Днем мне позвонил по надежному телефону заместитель госсекретаря Роберт Киммитт и сообщил, что президент Буш передаст мое сообщение Ельцину, но что я должен отправиться к Горбачеву и предупредить его. Я согласился, но сказал, что президент Буш должен, конечно, сказать Ельцину, что сведения исходят от Попова, но никому другому его имя раскрывать нельзя. Кроме того я считал, что вообще не надо называть фамилий. У нас же не было подтверждения того, что Крючков или кто–либо из остальных готовят заговор против Горбачева. Поэтому я предложил сказать Горбачеву, что у нас есть неподтвержденное сообщение о готовящемся заговоре, о чем ему следует знать, Киммитт согласился со мной и заверил меня, что все понимают необходимость не упоминать Попова, кроме как Ельцину.
Даже если бы наша информация была более точной, я бы не решился назвать Горбачеву имена заговорщиков. Ну как можно поверить, что американский посол сообщает главе государства, которое до недавнего прошлого было противником его страны, что премьер–министр этого государства, глава разведки, министр обороны и председатель парламента устраивают заговор против него? Не будет ли это выглядеть вмешательством в чужие дела в собственных интересах, попыткой посеять подозрения и произвести раскол? Нет, если все действительно так, то Горбачеву придется самому обо всем догадаться. Учитывая то, что происходило в Верховном Совете, он обойдется без подсказок.
Я позвонил Черняеву и попросил о срочной встрече с Горбачевым. Через несколько минут Черняев перезвонил мне и сказал, что я могу сразу приехать. В Москве вечерело, но все еще было светло — это был день летнего солнцестояния. Когда я вошел в кабинет Горбачева, он уже собирался уходить, с ним был только Черняев, да и я не взял с собой никого. Горбачев был в размягченном состоянии и, казалось, не спешил услышать, что я намерен ему сказать.