мимо, то решил взглянуть: чем черт не шутит. И знаете, точно — там сидит «чессна», вся в оцеплении. Опознавательные знаки вроде немецкие, но, когда я спросил милиционера, что это за самолет, тот лишь выговорил: «Какой самолет?» — и уставился на меня невидящим взглядом».
Таким вот образом я впервые услышал о самолете, на котором девятнадцатилетний немец из ФРГ, Матиас Руст, пролетел от Гамбурга до импровизированной посадочной площадки возле кремлевской стены.
Жизнь иностранца в Москве всегда тяготела к безрадостному, а то и мрачному существованию. А потому история молодого человека, у кого хватило дерзости оставить с носом хваленую советскую систему противовоздушной обороны (систему, которая не раздумывая сбивала потерявшие курс пассажирские лайнеры) стала предметом множества шуток на вечерних коктейлях. Злословие обуяло не только иностранцев: многим советским гражданам по душе пришлось неудобство, ощущаемое их стражами в военной форме, которые обыкновенно относились к гражданской публике с надменной самоуверенностью, вызывавшей желание раз–другой осадить вояк. К тому же, «чессну» никак нельзя было отнести к военной угрозе.
Так что меня не удивило, когда на нашем следующем приеме Виктор Суходрев, исполнявший обязанности главы американского отдела МИД, хорошо всем известный как переводчике английского у советских руководителей, приветствовал меня такими словами:
— Вы слышали? Красную площадь переименовали!
— Что вы говорите! И как же ее теперь называют?
— Ну, Шереметьево-3, само собой.
Шереметьево-1 и -2 это названия двух аэропортов близ Москвы, осуществляющих международные перелеты.
Укрощение военных
Предавался ли шуткам по поводу выходки Матиуса Руста Горбачев, я не знаю. Едва ли ему по душе пришлось свидетельство того, что противовоздушная оборона его страны дырява. Тем не менее, с точки зрения политической этот постыдный инцидент случился в подходящее время.
Одним из главных препятствий на пути к внешней политике, рассчитанной на большее сотрудничество, была советская военщина. С самого начала своего правления Горбачев дал понять, что военные не будут играть той важной роли, что при Брежневе и Черненко: министр обороны, маршал Сергей Соколов, не получил статуса полноправного члена Политбюро, как то традиционно делалось. К тому же Горбачев носился тогда с новыми, еще плохо проработанными концепциями, вроде «оборонной достаточности».
Выходка Руста дала Горбачеву шанс перетряхнуть советское военное командование, и он проделал это незамедлительно. Немецкий самолет приземлился на Красной площади 28 мая, а всего два дня спустя, 30 мая, министр обороны Соколов был заменен. Как и командующий войсками ПВО наряду с рядом других генералов. Подбирая нового министра обороны, Горбачев использовал классический маневр политика, создающего систему руководства из лично преданных ему назначенцев на ключевые посты: обойдя большинство высших офицеров, он отобрал генерала, уступавшего им несколько ступенек в старшинстве. В данных обстоятельствах у генсека были все основания полагать, что неожиданное продвижение по службе обеспечит ему личную преданность Дмитрия Язова.
Внешне грубо отесанный, краснолицый, ростом далеко за метр восемьдесят, шестидесятитрехлетний Язов оказался грубоватым и простоватым на язык, но в личном плане приятным солдатом. Позже он признается на одной из встреч, что авария на Чернобыльской атомной станции заставила его основательно пересмотреть свои взгляды. До апреля 1986 года Язов искренне верил, что ядерную войну можно вести и в ней можно победить; Чернобыль же убедил его в том, что ни то, ни другое невозможно. На деле, нации грозит уничтожение, даже если ядерное оружие не будет пущено в ход, поскольку обычные бомбардировки атомных электростанций способны превратить в необитаемое пространство целые страны.
Другой ключевой фигурой среди военных в то время был маршал Сергей Ахромеев, начальник советского Генерального штаба. Родившийся в один год с Язовым, он обошел его по воинскому званию, став маршалом Советского Союза (соответствует пятизвездному генералу в армии США), в то время как Язов был все еще трехзвездным. Тем не менее, хотя Ахромеев и подчинялся Язову как министру обороны, он был ближе к Горбачеву. Как правило, Ахромеев был старшим представителем советских военных, участвовавших в связанных с разоружением встречах на высоком уровне, где он играл ключевую роль в переговорах с американскими официальными лицами.
Ахромеев был солдатом из солдат, по службе он возвысился из самых низов. Как–то в застольной беседе он вспомнил о своем боевом крещении, принятом в качестве сержанта морской пехоты при обороне Ленинграда в начале второй мировой войны. Первую военную зиму он провел буквально в окопах, ни на одну ночь не имея крыши над головой. Вскоре он был произведен в офицеры и быстро рос, еще до конца войны став командиром танкового батальона.
После войны он получал все более и более ответственные назначения, в том числе и командующего Дальневосточным военным округом, что рассматривалось необходимой ступенькой к посту начальника Генштаба, Затем более десятилетия он находился на высших штабных должностях в Москве, с перерывом в начале 80–х* когда он руководил действиями советских войск в Афганистане.
Ахромеев был стойким приверженцем Советского государства, противящимся какому бы то ни было ослаблению централизованного управления. Для него анафемой были национальные движения в республиках, поскольку он считал их предательскими по отношению к стране, какой он ее себе представлял. Ахромеев чувствовал себя своим в коммунистической системе и принимал принцип гражданского контроля за военными, хотя и был страстным поборником воинской чести. Когда Советская Армия подверглась усиленным нападкам в прессе, именно его голос оказался самым страстным из всех, поднявшихся на ее защиту.
Похоже, в переговорах с нами Ахромеева главным образом заботило то, чтобы соглашение было взаимным. Если предлагаемые сокращения затрагивали обе стороны в равной мере, можно было рассчитывать на здравомыслие Ахромеева. Если же, однако, по его убеждению, от СССР требовались большие жертвы, он станет возражать. К сожалению, он не всегда принимал во внимание, что для достижения паритета из–за непропорционально развитой советской военной мощи временами будет необходимо, чтобы СССР уничтожал больше вооружений, чем Запад. Впрочем, если соглашение было необходимо или желательно Горбачеву, Ахромеев с готовностью помогал достичь его, порой подавляя во имя этого свое собственное мнение.
Несмотря на взгляды, которые даже в консервативном министерстве обороны почитались жесткими, Ахромеев приобрел много друзей среди тех деятелей Запада, кому довелось иметь с ним дело. Располагающий к себе, с острым чувством юмора, он никогда не оставлял вас в сомнении насчет его собственной позиции, но при этом всегда был готов выслушать вас, он умел страстно, ожесточенно торговаться во время переговоров, не задевая и не оскорбляя личности партнеров. Как следствие, Ахромеев устанавливал и поддерживал непринужденные личные отношения с людьми по нашу сторону переговорного стола.
Два–три последующих года комбинация Язов — Ахромеев (эти двое настолько отличались друг от друга в личном плане, что говорить о них как о команде трудно) хорошо служила Горбачеву. С одной стороны, их военная репутация была безупречной у коллег по офицерскому корпусу. С другой, оба они были готовы подавить собственные чувства и удовлетворить нужды Горбачева как выразителя конституционной политической власти государства. Несомненно, они готовы были рьяно отстаивать политику, угодную советской военщине, но, стоило Горбачеву избрать иной курс, они поддерживали его, помогая тем самым сдерживать, остужая, склонные к горячке головы среди военных.
В принципе, советские генералы отнюдь не противились перестройке. Не так уж они были слепы, чтобы не видеть трудностей, с которыми сталкивалась советская экономика, плетясь позади технических достижений Запада. Гонка вооружений особенно донимала Советский Союз, и генералы видели перспективу еще большего отставания. В определенный момент количество просто–напросто неспособно заменить качество — и генералы это понимали, хотя, не в силах превозмочь себя, всемерно стремились получить количественно столько, сколько удастся.
В 70–е годы я иногда интересовался у моих советских знакомых, отчего их военачальники настаивают на таком огромном превосходстве в численности. Они располагали двойным против НАТО числом танков и более чем двойным числом артиллерийских стволов, у них под ружьем было гораздо больше людей. Разве не понимают они, что во всем мире это может восприниматься только как угроза? Разве не является это ясным доказательством намерения воспользоваться преобладающей военной мощью для установления гегемонии?
В те дни осторожные советские граждане, отвечая на подобные вопросы, просто–напросто отрицали факты: «Что вы имеете в виду, говоря, будто у нас больше, чем у вас? Вы накопили оружия больше нашего, чтобы сильнее давить на нас, и грозите развязать ядерную войну» — и так далее. Более изощренные аналитики факты отрицать не пытались, зато подыскивали убаюкивающее оправдание: «Видите ли, вам следует понять, что наша психология коренится в нашей истории. А история такова, что мы всегда проигрывали сражения, когда располагали равными с противником силами. Обычно, когда вспыхивала война, мы имели численное превосходство — и все равно проигрывали. Вспомните, насколько больше войск было у Кутузова, чем у Наполеона, и все же этот живчик взял Москву. Японцы разбили нас в 1905 году, действуя армией, во много раз уступавшей по численности нашей, В первую мировую войну у нас было не только солдат больше, чем у немцев и австрийцев, но и больше артиллерии. Во второй мировой войне наши вооруженные силы больше чем вдвое превышали вермахт, а превосходство в бронетехнике и авиации было и того больше, и все же, черт побери, мы едва не потерпели поражение.