Поначалу мне трудно было понять, почему Горбачев на роль вице–президента отобрал Янаева, но затем я припомнил, что его разрыве Ельциным объяснялся ревностью Горбачева к Ельцинской популярности. Он явно не выносил высших сановников, способных соперничать с ним в общественном обожании. Геннадию Янаеву, несомненно, никогда не оттянуть от Горбачева на себя общественную опору. Тем не менее, Горбачеву нужен был человек, укреплявший престиж президентской власти, и я никак не мог взять в толк: зачем ему было так беспокоиться об изменении Конституции, если вице–президентом суждено было стать никчемной личности.
Экономический кризис углубляется
По мере того как подходил к концу 1990 год, экономический упадок, похоже, убыстрялся. Год был трудный, но, несмотря на все разговоры о планах реформ и «антикризисных» программах, положение продолжало ухудшаться.
Когда Горбачев отверг Шаталинскую программу, Ельцин объявил, что РСФСР осуществит ее в одиночку, что, как выяснилось, было делом невозможным, поскольку контроль за большинством хозяйственных предприятий оставался в руках центральных министерств. Тем не менее, между СССР и РСФСР развязалась война законов, приводившая к все нараставшей путанице и смятению. Российский парламент принял закон, в соответствии с которым при наличии конфликтной ситуации российские законы провозглашались имеющими приоритет над законами союзными, а новые союзные законы вступали в силу только после их ратификации российским парламентом. Горбачев ответил указом, по которому законы СССР имели верховенство до вступления в силу союзного договора, которым определялось, каким образом разделялись властные полномочия.
Спор по поводу сбора налогов и распределения оказался наиболее изматывающим. РСФСР отстаивала право удерживать все налоги, собранные на ее территории и предложила перечислять в союзный бюджет менее одной пятой обычной суммы. В последний день работы Четвертого Съезда народных депутатов, 27 декабря, министр финансов Валентин Павлов заявил собравшимся, что переговоры по бюджету между Союзом и Россией сорваны.
Горбачев тогда принял участие в обсуждениях и объяснил, что российский Верховный Совет утвердил для перечисления в бюджет СССР 1991 года всего 23,4 миллиарда рублей, на 119 миллиардов меньше, чем внесла РСФСР в 1990 году! В том случае, если не будет одобрено нормальное распределение доходов, предостерег он, СССР неминуемо распадется.[91] Большинство сходилось вомнении, что Ельцин пытается наглядно показать Горбачеву: тому ничего другого не остается, как поладить с ним, и что он уступит, не доводя до насильственного финансового краха Союза, однако особой уверенности тут не было. Вместо того, чтобы остаться в Москве и обсудить этот вопрос, пока съезд продолжал работу, Ельцин улетел в Якутск.
Перед самым концом года Горбачев попытался внести некоторый порядок в сложившееся положение и, используя свои новые полномочия, издал решительные указы. Одним указом всем предприятиям и министерствам предписывалось продолжить соблюдение всех договоров 1990 года в 1991 году. Тем самым предполагалось остановить в республиках и на предприятиях нараставшую тенденцию изменять установки, разработанные плановиками из центра. Направленность указа была прямо противоположна задаче рыночной экономики, поскольку он сохранял большую часть признаков централизованной плановой системы.
Другими указами вводились новые крупные налоги: 5–процентный налог с оборота и новые налоги на предприятия для создания «стабилизационного фонда». Налог с оборота вводился с 1 января, и в народе, не привыкшем к прибавлению суммы налога в момент продажи, тут же был прозван «новогодним подарком Горбачева». Хотя введенные налоги были высоки, они извлекались из системы таким способом, который позволял держать население в неведении, сколько именно оно платило. Горбачевский налог с оборота нарушал традиционную потайную практику и обострял недовольство общества таким руководством.
Только на второй неделе января удалось достичь с Россией соглашения по бюджету, и фондовый кризис, грозивший в декабре, утратил остроту.
————
Разочарование, охватившее большинство наблюдателей, нашло свое выражение в статье Григория Явлинского и двух его сотрудников — Михаила Задорнова и Алексея Михайлова, помещенной в номере «Известий» от 2 января, где отношение правительства к экономическому кризису подвергалось разносной критике. Авторы высмеивали идею, выдвинутую Крючковым и другими, будто корень зла в действиях внешних «разрушительных сил», и возлагали вину на самое систему и то неумение, с каким она управлялась. Они предсказывали, что попытка правительства исцелить экономику посредством повышения налогов и замораживания экономических отношений потерпит неудачу и приведет к дальнейшему падению производства, галопирующей инфляции, еще большему бюджетному дефициту и куда более серьезной структурной неустойчивости.
Явлинский и его сотрудники призывали правительство использовать набор политических мер, сходных с ранее предлагавшимися ими в «Плане 500 дней»: начать денационализацию и приватизацию промышленности и сельского хозяйства, создать товарные биржи, разрушить производительные монополии, поставить под контроль бюджетный дефицит, постепенно отпустить цены и развивать службы по трудоустройству и программы социальной помощи. Важнее же всего, указывали они, «перераспределить» экономическую власть от Центра к республикам.
С протянутой рукой
Традиционно, еще со сталинских времен, Советский Союз отказывался принимать экономическую помощь, видя в ней потенциальный источник иностранного влияния. Даже после Чернобыльской трагедии в 1986 году Горбачев отверг предложения о помощи от иностранных правительств. Свое отношение он переменил, когда в декабре 1988 года на Армению обрушилось землетрясение. Впервые за многие годы советское правительство с благодарностью принимало многочисленные предложения помощи извне и всемерно содействовало доставке оборудования, припасов и специалистов в Армению.
С ухудшением экономического положения страны продолжала меняться и официальная позиция, и к осени 1990 года Горбачев уже прямо просил не только об иностранных кредитах и кредитных поручительствах, но так, же и о дарах в виде продовольственных и медицинских поставок.
Наши посольские экономисты не были столь безрадостны, как советское правительство. Они считали, что в стране достаточно продовольствия, чтобы избежать голода, хотя в некоторых районах рацион, возможно, окажется ограничен. Беда была не столько в обшей нехватке продовольствия, сколько в расточительной и беспорядочной системе доставки. Приватизация переработки пищевых продуктов и их доставки могла б избавить от большинства трудностей, считали наши экономисты, но этого просто–напросто не происходило.
Нехватка медицинских припасов была более серьезной. Система советского здравоохранения всегда финансировалась недостаточно, а фармацевтическая промышленность не только пребывала в первобытном состоянии, но и была одной из самых вопиющих отравительниц природы в стране. Более того, в рамках СЭВ, организации экономической взаимопомощи стран советского блока, Восточная Германия специализировалась на производстве медикаментов, и большая доля тех, что использовались в Советском Союзе, импортировалась из ГДР. С объединением Германии такой импорт стал стоить настоящих денег, и его пришлось резко сократить. В то же время многие советские химические предприятия были закрыты, дабы ограничить загрязнение окружающей среды. В результате советская система здравоохранения оказалась перед лицом кризиса: во многих местах даже аспирина невозможно было достать, а современные препараты были доступны только элите да тем, чьи родственники и друзья за границей могли помочь с приобретением назначенных лекарств.
Мы из посольства докладывали в Вашингтон, что не предвидим условий, чреватых голодом, хотя продовольственная помощь некоторым местностям и таким уязвимым группам населения, как сироты и старики, была бы полезна и желанна. Впрочем, чтобы помощь была действенной, ее следовало доставлять непосредственно нуждавшимся в ней» а не просто передавать в советскую систему централизован ной доставки. Последняя была настолько неэффективна и продажна, что большинство припасов либо уходило на черный рынок, либо портилось.
Того же принципа следовало придерживаться и в поставках медикаментов, за исключением того, что в этом случае можно было осуществлять доставку в больших количествах по воздуху. Поскольку Европейское Сообщество приступило к крупной программе продовольственной помощи и имело возможность осуществлять ее, используя автомобильный транспорт, мы предложили сосредоточить усилия США на помощи медикаментами.
В конечном счете Вашингтон разработал президентскую инициативу по поставке медикаментов и медицинского оборудования. Несмотря на свой высокий титул инициатива использовала весьма небольшие правительственные средства: изначально было выделено 5 миллионов долларов на оплату доставки того, что жертвовали частные фирмы. Некоммерческая организация «Проект Надежда» взяла на себя заботы по поискам пожертвований и организации транспортировки по воздуху в ряд крупных городов, где нужда в помощи казалась наиболее острой. Приверженность делу и распорядительность сотрудников этой организации произвели на меня глубокое впечатление, и в ряде советских клиник они обернулись пользой для пациентов. Тем не менее, медикаментами на несколько десятков миллионов долларов нельзя было залатать бреши в стране, где так остро не хватало всего.
————
В панике перед тем, что могло бы случиться в приближающуюся зиму, советские официальные лица были необычайно предупредительны во всем, что касалось зарубежной помощи. Горбачев назначил первого заместителя премьер–министра Виталия Догужиева ответственным за координацию зарубежных усилий по доставке помощи на гуманной основе. Последовали переговоры, бывшие, наверное, самыми легкими за всю мою карьеру, и мы быстро договорились об основных правилах оказания помощи на гуманной основе, по которым советское правительство предоставляло жертвователям право доставлять помощь непосредственно нуждающимся, даже в районы, которые до того были закрыты для иностранцев. Официальная предупредительность была не только мерилом отчаяния перед ухудшающимся положением, но еще и знаком более глубокой перемены в отношениях. Прежде советские служащие (а до них российские имперские чиновники) зачастую предпочитали, пусть бы народ терпел лишения, лишь бы иностранцы до него не добрались.