Черняев рьяно отрицал, что имела место какая–то фундаментальная перемена. Толкующие о «поражении» наших «демократов» ошибаются, сказал он. Они не потерпели поражения, считал он, а просто становятся более практичными, набираясь опыта. Попов и Собчак, к примеру, сотрудничают гораздо продуктивнее, чем прежде.
Пока Тамара Александрова, жизнерадостная помощница Черняева, провожала меня к выходу из здания Центрального Комитета, я думал, что сказанное Черняевым о советской внешней политике выглядит точным, а вот для утверждения об улучшении положения внутри страны оснований меньше. Я не представлял, как можно отрицать, что политика Горбачева сместилась к более жесткой линии, замечания же Черняева о «демократах» выглядели не более чем благим пожеланием.
Тогда мне не было известно то, о чем я узнал только из мемуаров Черняева, опубликованных им в 1993 году: он пытался убедить Горбачева назначить Анатолия Собчака премьер–министром. Если бы Горбачев сделал это и поддержал приход Собчака к руководству, то реформаторы могли бы вновь оказаться в его команде — и заняться созидательной работой.
Человек Прошлого Года
С того времени как Горбачев стал президентом, его популярность пошла на убыль. Опросы, проводимые Всесоюзным центром по изучению общественного мнения Юрия Левады фиксировали постоянное падение. В декабре 1989 года 52 процента опрошенных заявили, что они полностью одобряют деятельность Горбачева. К январю 1990 года доля их упала до 44 процентов, к маю — до 39 процентов, к июлю до 28 процентов и к октябрю до 21 процента. Опрос в конце 1990 года, по результатам которого определялся «Человек Года», показал, что 32 процента поддержали Ельцина и лишь 19 процентов — Горбачева. Годом раньше 46 процентов поддержали Горбачева и всего 6 процентов — Ельцина.
Что касается Ельцина, то, как некоторые полагали, к концу года его авторитет стал падать. Не в силах справиться со своим собственным Съездом народных депутатов (который был еще не готов изменить Конституцию РСФСР и установить президентство), он к тому же бесплодно противился предложениям Горбачева.
Некоторые слои общества, по крайней мере, стали замечать, что Ельцин склонен больше обещать, чем способен предоставить, меняет под нажимом свое мнение, не во всем следует собственным обязательствам, может быть неустойчив в поведении, порой пропадая из виду на целые недели.
При всем при том он показал: стоит ему захотеть, и он способен воспрепятствовать любым ограниченным инициативам Горбачева. Ельцин стоял за такого рода перемены, которые реформаторы считали необходимыми — те самые, которые были анафемой для твердолобых коммунистов. Теперь он стал самым популярным политиком в стране и, хотя с этим можно спорить, самым влиятельным, поскольку у него сложились хорошие, пусть и поверхностные, отношения с большинством избранных руководителей республик.
Единственная надежда Горбачева на политическое выживание и сохранение хотя бы какого–то союза, похоже, зависела от его готовности и способности взяться за общее дело с Ельциным и демократами. И все же, оценивая положение на начало 1991 года, я был убежден, что Горбачев не только не увидел того, что было ясно мне, но в действительности делал прямо противоположное тому, что я предсказывал.
Кого из нас поразила слепота — его или меня? Я ли неверно оценил этого человека, он ли переменился? Или он вновь, в очередной раз, моментально сменит тактику, отделается от аппарата Коммунистической партии и составит антикоммунистическую реформаторскую коалицию? При столь высоких ожиданиях в обществе сделать это будет потруднее, чем в августе 1990 года.
Вынужден признаться: ответа я не знал. Эта мысль отдавалась болью во мне, человеке, который — всего четырьмя месяцами раньше! — был убежден, что понимает, как поступает Горбачев.
XVII Репетиция
Что нужно делать, чтобы доставить удовольствие президенту в наши дни ?.. Учите других врать — и вы станете во главе Центрального телевидения.
Разоряйте экономику — и он сделает вас премьер–министром.
Юрий Черниченко, 20января 1991 г.[92]
Режим, испытывая предсмертные муки, вышел на последний рубеж: хозяйственная реформа заблокирована, цензура в печати восстановлена, вновь ожила беззастенчивая демагогия, а республикам объявлена открытая война.
Николай Петраков, объясняя свой уход с должности советника Горбачева, январь 1991 г.[93]
Рональд Рейган был прав. Это империя зла.
Валентин Оскоцкий на демонстрации в Москве в поддержку Литвы, 20 января 1991 г.[94]
В течение недели, начавшейся 7 января 1991 года, Горбачев снова стал зажимать Литву в тиски, и на сей раз действия его выглядели более угрожающими, чем прошлой весной. Министерство обороны объявило, что направляет в Литву подразделение десантников, явно для отлова литовцев, уклонившихся от воинского призыва. В Вильнюсе Интерфронт, который поддерживался Москвой, организовал демонстрации протеста против намерений литовского правительства повысить розничные цены. Когда председатель парламента Ландсбергис объявил, что повышение цен откладывается, премьер–министр Прунскене подала в отставку и литовский Верховный Совет принял ее. Тогда Горбачев воспользовался политической сварой в Вильнюсе и направил литовцам ультиматум. Возложив на них всю вину за нагнетание напряженности и обвинив их в нарушении Конституции, попрании прав человека и попытке возродить «буржуазный» строй, Горбачев в своем указе от 10 января предписал литовскому Верховному Совету «незамедлительно восстановить Конституции СССР и Литовской ССР во всей их полноте и отменить все ранее принятые неконституционные акты».
Как ни был я осведомлен об ужесточающейся позиции Горбачева, все же указ меня потряс. В тот день я записал в дневнике:
Этот указ ничего не даст, только взвинтит и без того напряженную обстановку. Если Горбачев поступает осознанно, то он готовит почву для трагедии — той, что поглотит и его самого. Зачем он это делает? Неужели и в самом деле не понимает? Или уже оказался заложником тех сил, о которых говорил Шеварднадзе?
Не было ни малейшей возможности, чтобы любое литовское правительство приняло грубое и огульное требование, которое выдвинул Горбачев и единственная цель которого, похоже, состояла только в том, чтобы получить повод для использования силы. И на деле, не дожидаясь ответа, 11 января, на следующий день после выхода указа, советские войска стали занимать здания в Вильнюсе. Эти здания использовались для размещения служащих литовской службы безопасности и пресс–центра, прежде же они, принадлежали Коммунистической партии и подконтрольной партии ДОСААФ.
Еще до занятия зданий Ландсбергис обратился с к западным правительствам с полным острой боли призывом предпринять «решительное действие» для предотвращения советской военной агрессии против Литвы. В частности, Ландсбергис призывал к формальному дипломатическому признанию и заявлению, что советская Конституция неприменима к Литве. Особенно его тревожило то, что международное сообщество, занятое Ираком, не уделит внимания советскому подавлению Литвы.
Вашингтон, впрочем, сумел разглядеть ситуацию, выходившую за рамки кризиса в Заливе. Еще до того, как обращение Ландсбергиса попало в руки официальных лиц, пресс–секретарь Белого Дома Марлин Фитцуотер, осудив угрозу пустить в ход десантников как «провокационную и непродуктивную», призвала советское правительство «прекратить попытки запугивания и вернуться к переговорам». Исполнявший обязанности госсекретаря Лоуренс Иглбергер вызвал советского посла, а я получил указание вручить еще более недвусмысленные и резкие послания высшим советским официальным лицам в Москве. В пятницу президент Буш связался по телефону с Горбачевым, чтобы уведомить его лично о нашей озабоченности.
Кровопролитие в Вильнюсе
Напряженность нарастала, и тут из аппарата Ельцина мне сообщили, что он хотел бы встретиться со мной в субботу утром, 12 января. Мне не терпелось выяснить, что конкретно собирается предпринять российское правительство, чтобы отвести растущую угрозу от прибалтов, и, возможно, я и сам бы попросил о встрече, не пригласи меня Ельцин первым. Я не знал, что в Вашингтоне аппаратчики Белого Дома собирались дать мне поручение встретиться с Ельциным, но, обеспокоенные, как бы это не обидело Горбачева, решили воздержаться. По счастью, они не удосужились уведомить меня о своем решении.
Обычно Ельцин пунктуален на встречах, но в то субботнее утро он продержал меня в ожидании десять минут. И, появившись в приемной, где сидел я, объяснил, что работал со своим президиумом над открытым заявлением по Литве. Назвав его «сильным заявлением», Ельцин сообщил, что в нем осуждается использование войск в Литве и содержится требование, чтобы призванные в армию из РСФСР не направлялись в горячие точки там или в других республиках.
Я спросил, зачем он это делает, хотя был уверен, что знаю ответ. Ельцин посмотрел на меня так, будто я спросил, не холодно ли в Москве зимой, но терпеливо разъяснил: «Если применят силу против избранного органа в Литве, то же самое могут сделать и против российского парламента. На самом деле, если с прибалтами получится, то мы окажемся следующими на очереди!»
В тот день Ельцин должен был присутствовать на заседании Совета Федерации, и он выразил уверенность, что еще ряд руководителей других республик займут ту же позицию, что и он. Он также заявил, что угроза силы в Прибалтике сводит на нет все Горбачевские стремления достичь согласия по новому союзному договору Ельцин видел мало надежд на то, что тот будет завершен в близком будущем.
Вернувшись от Ельцина, я узнал, что государственный секретарь Бейкер прислал письмо Шеварднадзе. Шеварднадзе по–прежнему исполнял обязанности министра иностранных дел, ожидая назначения преемника, но, как мне было сказано, в тот день отсутствовал, и я вручил письмо заместителю министра Алексею Обухову, в чьем ведении находились отношения с Соединенными Штатами. Письмо госсекретаря содержало выраженный в сильных тонах призыв к трезвомыслию в Литве и не оставляло сомнений в том, что, если будет применена сила, наши отношения понесут серьезный ущерб. Я попросил Обухова вручить письмо министру запечатанным (но с переводчиком, поскольку написано оно по–английски) как можно скорее и уведомить министра, что в течение всех выходных я буду в его распоряжении, если он сочтет нужным передать что–либо госсекретарю Бейкеру. Обухов заверил меня, что Шеварднадзе получит письмо без задержки, однако, хотя преемник его еще не был назначен, я все же сомневался, занимается ли на самом деле Шеварднадзе делами министерства иностранных дел. Обстановка в Прибалтике настолько напряжена, что он рискует оказаться среди членов правительства, у которых «руки в крови», даже если продержится в должности лишь до конца выходных.