Настя поняла, что под «ерундой» помреж подразумевает функции директора.
– А вы думаете, Дудник не будет отвлекаться? – спросила она.
– Совершенно точно не будет, – уверенно ответил Федотов. – Семен Борисович в хороших отношениях с Бережным, так что, если он станет нашим худруком, Бережному на сто процентов светит кресло директора.
– А если худруком станет не Дудник, а кто-нибудь другой?
– Тогда как фишка ляжет. Но все говорят, что вместо Богомолова придет Черновалов, а он уж точно Владимира Игоревича на место вернет. Вот Бережной порадуется! Будет на его улице праздник! – В голосе Федотова отчетливо слышалась неприкрытая злость. Что это? Помреж не любит директора? Или он не любит режиссера Дудника?
– Наверное, нынешнее положение Бережного совсем не устраивает, – бросила Настя пробный шар.
– Помилуйте, – живо откликнулся Федотов, – а кого оно может устроить? Представьте себе: был человек директором, решал все проблемы, все вопросы, был тут царем и богом и воинским начальником, и вдруг его потеснили и сделали директором-распорядителем. Это же унизительно такое терпеть!
Надо же, как интересно! Помреж Федотов почти слово в слово повторил то, о чем Настя и сама думала, и с Антоном разговаривала.
– Ни один уважающий себя мужчина такого бы не снес, не позволил бы с собой так обращаться, – продолжал Александр Олегович. – А он стерпел.
– Ну, и почему же он стерпел? – поинтересовалась Настя.
Федотов не ответил, он давал в микрофон какие-то команды, и по рельсам, нависшим над сценой, со звоном и грохотом промчался трамвай… Настя подождала, пока голова Берлиоза катилась по сцене.
– Где Наташа? – раздался за ее спиной чей-то голос.
Она обернулась и увидела актера, который был наполовину человеком – наполовину черным котом. Кошачья половина была нижней. Что касается верхней, человеческой половины, то она венчалась головой с загримированным черным тоном лицом.
Федотов вскочил из-за стола, огляделся и в ужасе замахал руками.
– Опять она куда-то пропала! Ну что за люди! Никаких нервов не хватает. Давай, я тебя одену.
Он схватил те самые, не опознанные Настей ранее элементы из черного меха и помог облачиться в них актеру, играющему Кота Бегемота.
– Подай мне хвост, – попросил Бегемот. – Ага, спасибо. И вот тут подвяжи, а то все время отваливается. Где Наташка-то? У меня такой сложный костюм, а ее опять на месте нет. Как внучка у нее родилась, так начались сплошные проблемы.
Настя бросила взгляд в партитуру. Сейчас закончится паника на бульваре, поэт Бездомный отговорит свои реплики, и появится Кот Бегемот, который вместе с Воландом и Азазелло будет медленно удаляться в глубину сцены. После этого, судя по тексту, начнется относительно спокойная часть, и можно будет продолжить разговор.
– Наверное, вы все-таки неправильно оцениваете ситуацию, Саша, – начала Настя, когда ей показалось, что помреж вполне может отвлечься.
Федотов повернулся к ней, посмотрел недоуменно.
– Вы о чем?
– Я о Бережном. Видимо, с вашей точки зрения, его положение унизительно, но сам Владимир Игоревич так не считает. Может быть, он любит театр до самозабвения, предан ему и готов служить на любой должности. Нет?
Помреж фыркнул и недобро рассмеялся.
– Ну прямо-таки, театр он любит до самозабвения! Вот выдумали!
– А что же тогда? – насторожилась Настя. – Должны ведь быть причины.
– Да Люсю он любит до самозабвения, а вовсе не театр!
– Люсю? Какую Люсю?
– Ну как же, нашу Люсеньку Наймушину, нашу первую красавицу. – Голос помрежа вдруг стал мягким и теплым. – Да вы с ней вчера разговаривали. У них роман, уже давно, много лет. Весь театр в курсе. Неужели вам до сих пор никто не доложил? Уму непостижимо! Чтобы у нас – и никто не проболтался?
– Вот вы и проболтались, – заметила Настя.
Федотов смешался.
– Ну, я… что – я? Я был уверен, что вы в курсе. Так, не пугайтесь, я сейчас буду греметь ведром.
Он схватил стоящее рядом со столом пустое ведро и начал колотить по нему металлической палкой. Настя вздрогнула и зажмурилась, грохот оказался звонким и гулким, и у нее моментально заложило уши.
Значит, у Бережного роман с актрисой Наймушиной. Важно это для дела? Скорее всего нет. А вот голос у Федотова выразительный. Хороший такой голос… Только справляться с ним помреж не умеет. Эх, Антона бы сюда! Но и без Антона понятно, что Александр Олегович сам без памяти влюблен в Людмилу Наймушину. И бешено ревнует. И ненавидит Бережного. И злорадствует, потому что Бережного унизили. Теперь стало понятно его отношение к Богомолову: Льва Алексеевича Федотов не любит, но Бережного он не любит еще больше и поэтому готов испытывать к художественному руководителю нечто вроде благодарности за то, что тот унизил счастливого соперника.
Но что, однако, за удивительное создание – театр! Все в курсе романа Бережного и Наймушиной и впервые об этом открыто сказали только в конце четвертого дня беспрерывных вопросов и разговоров. Такую ерунду – и ту скрывали. Что уж говорить о вещах более серьезных, имеющих отношение к покушению на Богомолова! Если сначала у Насти было ощущение, что никто ничего не знает, то теперь у нее возникло опасение, что все обо всем знают, но молчат, как партизаны на допросе. Стало быть, надо менять тактику бесед и опросов, переходя от доброжелательного копания в мелочах в поисках зернышка нужной информации к жесткому и порой коварному давлению.
Костюмер Наташа снова появилась, выслушала очередную выволочку от помрежа и принялась ловко и быстро одевать актеров, количество которых заметно увеличилось. Со сцены ушел Кот Бегемот, перекинулся парой слов с готовящейся к выходу актрисой, играющей Маргариту, снял при помощи Наташи верхнюю часть костюма и подошел к Насте.
– А со мной вы не хотите поговорить? Мне сказали, вы со всеми тут беседуете, вопросы задаете.
Она внимательно всмотрелась в его лицо, но из-за сложного грима так и не смогла понять, кто это.
– А мы с вами не разговаривали? Простите, но в гриме я вас не могу узнать.
– Звягин, Иван Звягин. Меня все эти дни в театре не было, у меня ни спектаклей, ни репетиций. Так что мы с вами не встречались.
Звягин! Тот самый Ванечка Звягин, о котором рассказывала Люся Наймушина. Тот самый Звягин, который привел в гримерку девушку-поклонницу и нарвался на Богомолова, из-за чего вышел конфликт и возникли финансовые трудности… Что ж, можно поговорить, только, конечно, не о том, о чем поведала Наймушина. Если сам расскажет – хорошо, а если промолчит – показательно.
– У меня следующий выход только во втором акте, так что минут тридцать у нас есть. Пойдемте?
Он, казалось, ни секунды не сомневался в том, что Насте захочется с ним беседовать. Видно, актер так привык к обожанию поклонниц, что уверен: они душу продадут за счастье лицезреть его и разговаривать с ним хотя бы две минуты. Настя посмотрела туда, где стоял Чистяков, – муж был целиком поглощен происходящим на сцене. Пожалуй, он и не заметит ее отсутствия. А во время антракта Лешка найдет, чем себя занять, будет наблюдать за закулисной жизнью.
Она наклонилась к Федотову.
– Саша, я пойду поговорю со Звягиным, оставляю мужа на ваше попечение, ладно?
– Конечно, – кивнул Федотов, переключая какие-то рычажки на встроенном в стол пульте, – не беспокойтесь, я за ним присмотрю.
– Где мы можем поговорить? – спросила Настя, идя рядом с Бегемотом по коридору.
– Давайте поднимемся ко мне в гримуборную, там спокойно, никто не помешает.
– А как же правила внутреннего распорядка? – с улыбкой напомнила она. – Вам ведь запрещается принимать посетителей в гримерках.
– Да ну! – весело махнул рукой Звягин. – Все равно все нарушают. Тем более Льва Алексеевича нет, так что все вразнос пошли. Как говорится, кот из дому – мыши в пляс.
Они поднялись на тот этаж, где располагались гримуборные, и повернули в «мужскую» сторону. Гримерка Звягина была захламленной и тесной, в нее, кроме диванчика для отдыха, шкафа для одежды и умывальника, были втиснуты три гримировальных стола.
– Как же вы тут втроем помещаетесь? – изумилась Настя.
– А нас никогда не бывает трое, иногда – двое, а чаще получается так, что актер один. Обитатели одной гримерки, как правило, не пересекаются в одном спектакле. Ну, – он картинно уселся на диванчик, – я готов, спрашивайте. Если вас интересует, знаю ли я, кто ударил Льва Алексеевича по голове, то отвечаю сразу: не знаю. И даже не предполагаю.
Он отвечал на вопросы с видимым удовольствием и очень артистично, при этом приклеенные на черное лицо длинные кошачьи усы угрожающе топорщились, а подведенные фосфоресцирующей краской глаза бешено сверкали.
– Может ли артист убить в принципе? А почему нет? Нет, из наших, конечно, никто не может, это точно, но, вообще-то, почему нет? Актер – такой же человек, как и все остальные, в нем тоже кипят страсти, обиды, ревность, а уж зависть-то – и говорить нечего. Зависти в актерской среде – хоть лопатой греби. А в отношении режиссера какая может быть ненависть? История еще не знает случаев, чтобы актер убил режиссера, у которого он снимается или играет. Потому что с нами, с актерами, мирно работать невозможно, мы же как дети, мы безответственные, лживые, злые, жестокие, хулиганистые. То кто-то пришел не в форме, чтобы не сказать пьяным, то актриса ноет, что она плохо выглядит и сегодня сниматься не может, кто-то не выучил роль, кто-то опоздал, кто-то валяет дурака, потому что у него такое настроение. И вообще, с нами, с актерами, очень трудно, вы это поймите, с нами по-хорошему нельзя, мы хорошего обращения не понимаем, с нами можно только криком, руганью, матом, тогда можно еще как-то справиться. Поэтому обстановка скандала на съемочной площадке или во время репетиции – это совершенно нормально, не надо на это обращать внимание и думать, что это какой-то конфликт, из-за которого и убить могут. Не могут, зарубите это себе на носу. Актер-убийца – это нонсенс. Они даже из ревности или мести не убивают, они по-другому устроены и по-другому решают свои внутренние проблемы. Они и страдать-то по-человечески не умеют, потому что преданы своей профессии и как чуть страдание – так в копилку, в копилочку, и холят его, лелеют, рассматривают со всех сторон, запоминают, для работы все пригодится. Ведь нормальный человек для чего убивает? Для того чтобы избавиться от какой-то эмоции, которая мешает ему жить, не дает дышать. Ненависть, например, или там ревность, или обида, или еще что. А актер со своей такой эмоцией ни за что не расстанется, она не мешает ему жить, наоборот, она дает ему новые краски для ролей, новые нюансы, новый взгляд. Настоящий артист всегда вцепится в эту эмоцию, как нищий в прохожего.