Егор Павлович махнул рукой и пошёл в гостиную. Зоя убирала со стола, Фрол звенел чашками в тазу. Мирная обстановка успокоила его. На миг ему показалось, что все они вместе с зеркалом переживут и Рагузина, и спецпереселенцев, и даже товарища Эйхе. Впереди грезилась долгая и счастливая жизнь. Егор Павлович улыбнулся и прижался головой к округлившемуся Зоиному животу. Там изо всех сил бился новый человек, рвущийся на волю, в эти смутные и страшные времена.
Глава четвертая
Знойный весенний день сменился резким похолоданием. Рагузин зябко поёжился. Спирт успел перегореть в желудке. Организм требовал свежей дозы. Александр Николаевич резвым шагом направился в сторону старинного дома. Там обычно останавливался товарищ Долгих, когда приезжал в Томск. Может, примет по старой дружбе? Давно ведь не виделись. Без помощи товарища Долгих с Чусовым не разобраться. Надо наказать выскочку. Дверной звонок утробно задребезжал, но к двери никто не подошёл. Александр Николаевич застыл в растерянности; уходить страшновато, мало ли кто видел, как он по лестнице поднимался, а звонить второй раз вдвойне страшней. Пальцы подёргивало от судорог.
— Вы чего припёрлись-то, на ночь глядя, Лександра Николаич? — В затылок упёрлось что-то металлическое, кажется, ствол. Все давит и давит, проклятый.
Рагузин приник лицом к двери, постоял, подумал, и, набравшись храбрости, ответил, рассчитывая на везение: «Мишка, ты? А я к товарищу Долгих пришёл. По-свойски. Мне с ним поговорить надо!».
— Какие ночью разговоры? Добрые люди по ночам спят, — недовольно пробурчал Мишка и, убрав ствол с затылка Рагузина, с силой отодвинул его от двери, впрочем, пистолет не спрятал, по-прежнему держа его в правой руке.
— А когда его ловить? Товарищ Долгих днём занят, ночью отдыхает. Ты, Мишка, пистолет-то спрячь. Мало ли что!
— Сам знаю, чо мне делать! — отрезал Мишка, точнее, Михаил Сергеевич Логунов, младший помсостава, бывший каптенармус, служивший теперь денщиком у товарища Долгих. Впрочем, денщиков отменили сразу после революции. В советское время новая Мишкина должность никак не называется. Официально Логунов числится по хозяйственной службе нового управления лагерей. Каким-то образом Мишка втёрся в доверие к товарищу Долгих, он ему вместо сестры, матери и жены. Большое имеет влияние. Важным человеком стал лопух Мишка. Может пропустить к товарищу Долгих, а может и дверь захлопнуть. Всё зависит от Мишкиного настроения.
— Мишка, да ты мне голову-то не дури! Сам знаешь, как мы с товарищем Долгих шашками махали и белых рубили. Пусти, а?
— Да проходи-проходи, — сменил тон бывший каптенармус.
Михаил Сергеевич живо смекнул, что у бывшего каторжника есть доверительный разговор к высокому начальству. Если дело важное, то его по-всякому можно развернуть.
Мужчины долго путались в дверях, одному мешали пистолет и баул, второму выпитое накануне. Рагузин только сейчас почувствовал, как он пьян, но Логунов сделал вид, что не замечает странностей в поведении пришедшего.
В кухне было светло и чисто. Опрятная плита, горшки и кастрюли на полках, все до блеска вычищены, сияют, как зеркала.
— Тебе бы, Мишка, бабой родиться! — глубокомысленно изрёк Рагузин и осёкся. На него уставились два волчьих глаза, один жёлтый, весь в огне, второй карий, но с зеленцой. Глаза свирепо щурились, и из них змеилась лютая ненависть.
— Говори да не заговаривайся, пьянь каторжная!
Александр Николаевич опустил голову. С Мишкой Логуновым шутки плохи. Если возненавидит, то с корнем изведёт, и старые связи не помогут. К самому товарищу Долгих человек допущен, а это выше всякого звания.
— Да пошутил я, Миха, пошутил, — повинился Рагузин и уселся в неосвещённом углу, чтобы самому видеть все, а Логунову — только его ноги.
— За такие шутки вышка положена, — сердито пропыхтел Логунов и разложил поклажу по шкафам и полкам. Рагузин понял, что это спецпайки. Чего там только не насовано: и колбаса, и балыки, и всякая всячина, икра, грудинка, копчения. В голодные времена никто о таком и не мечтает. Александр Николаевич сглотнул слюну. Попросишь — не даст; Логунов жадный, не любит делиться.
— На, ешь, Лександра Николаич!
Прижимистый Логунов неожиданно расщедрился, выложив на тарелку ломоть пшеничного хлеба, сверху метнул кусок аппетитного балыка.
— А запить-то чем? — воскликнул Александр Николаевич, подскакивая к столу. — Балычок он, солёненький, жидкости просит. Горло бы смочить чем-нибудь.
— На вот, пей!
Михаил налил коньяк в алюминиевую кружку. Рагузин хотел возмутиться, мол, не уважаешь старую гвардию, мог бы и рюмки достать, вон их сколько, но промолчал, побоявшись, что Логунов передумает и отберёт коньяк.
— С бо…, ох, что-то поперхнулся я, — с трудом проговорил побледневший Рагузин, забыв, что божиться больше нельзя: мигом в ГПУ донесут, бога-то отменили, — Миша, спасибо тебе за доброту. Спасибо, что не пожалел казённого добра старому каторжанину.
— Да ладно уж, пей, не долдонь! — отмахнулся Логунов. Михаил деловито рассовывал продукты, засыпал крупы в банки, помыл фрукты и зелень.
— Не проснётся сам-то? — спросил Рагузин, набитым ртом, жадно жуя копчёный балык, хлеб остался на тарелке. Александр Николаевич не любил смешивать удовольствия. Балык так балык, спирт так спирт, коньяк так коньяк, нечего портить хороший продукт. Если смешаешь с чем-нибудь, вкуса не почуешь.
— Нет его! На совещании.
По сердитому выражению Мишкиного лица Рагузин понял, что большего не добьётся. Хоть пытай его, хоть иголки под ногти засовывай, Мишка ничего не скажет.
— Ох, вкуснотища! Балычок-то тает во рту, — причмокнул Александр Николаевич. У него мелькнула мысль, а что если попользоваться каптенармусом? Вот взять и попользоваться, как чайником. Не убудет Мишки-то, вон какая у него сытая морда, купеческая, шире ворот управления будет. Наел на казённых харчах, рожа бесовская!
— Ешь, давай, — беззлобно буркнул Логунов, соображая, с какой стати так поздно припёрся вечно пьяный Рагузин. Что-то есть у него в загашнике, что-то такое, что спасёт Михаила Сергеевича Логунова от конвойной службы. Товарищ Долгих вчера грозился упечь всех томских каптенармусов и хозяйственников в речной конвой на баржи. Мишка категорически не хотел плыть по реке с деклассированными элементами. Там, говорят, тиф гуляет, дизентерия и туберкулёз. Логунов брезгливо передёрнулся. Даст бог, пронесёт грозовую тучу, и товарищ Долгих передумает. Куда же им без хозслужбы, пропадут же, сами ведь пропадут. Товарищ Долгих сам и чаю не вскипятит, и каши себе не сварит.
Без хозяйственников никуда: и сами запутаются, и людей запутают, и дизентерией заболеют. Кругом грязь и инфекция. От этой мысли Логунов сильно вспотел. Он до смерти боялся дизентерии. Однажды ему довелось увидеть, как умирают люди от этой страшной болезни. В пересыльной комендатуре двое умерло на его глазах. Привезли их с вокзала, бросили у ворот, они кровью изошли. Из носа кровавые струйки текли, а из заднего места фонтаном хлестало. Столько крови Логунов никогда не видел. Как она в человеке умещается? С той минуты Мишка решил для себя, что будет делать всё, что угодно, что прикажут, хоть пол станет мыть и бельё стирать, но в конвойную службу ни ногой. Там страшно и грязно.
— Я тут чо пришёл-то, Миха, — издалека начал Рагузин, ковыряя спичкой в зубах.
— Выпить зашёл, чо ли?
Александр Николаевич скорбно улыбнулся. Глупые люди думают, что он запойный, а он себе на уме. Сейчас этот «запойный» такое сотворит, что даже через сто лет правду не отыщут, потому что следов не останется. Нельзя оставлять следы от жизни. Это опасно. Сразу загонят в угол, если случайно наследил.
Рагузин отшвырнул спичку и приступил к делу.
— Не-а! Миха, у меня важное дело к товарищу Долгих, хотел ему наедине рассказать, но тебе тоже можно довериться. Ты ведь самый близкий ему человек, Михаил Сергеевич, с тебя у него день начинается. Ты его всяким видишь!
— Всяким, всяким вижу, — уныло подтвердил Логунов, покачивая ногой.
Михаил Сергеевич понимал, что его держат за дурака, но поделать ничего не мог. «Пусть держат, — подумал он, — не смылюсь. Зато узнаю, за каким чёртом этот пьяница пришёл». Хоть и не нравилась ему присказка, но Мишка состроил умильные глаза и подпёр щёки руками; мол, весь внимание.
— Понимаешь, мне тут командира прислали из центра, — сказал Рагузин и замолчал, коротко сглотнув, будто бы пауза не запланированная, а так, случайно вышла.
— Знаю-знаю, Чусов Егор Палыч, красавец и форсун. Товарищ Долгих его хвалит, мол, всё у него поладится.
Мишка покосился на Рагузина. Так и есть, с подлым делом пришёл старый каторжник. На каждом слове всё ниже пригибается к полу, жевать перестал и дыхание затаил. Вместо балыка человека схарчить хочет. Глаза горят, уши торчком. Изготовился, будто напасть собирается.
— Тут повысили его, да заслуженно повысили, с порученным делом товарищ Чусов хорошо справляется, — добавил Логунов и приготовился слушать. Сейчас Рагузин должен высказать всё, что он думает по поводу товарища Чусова. Всегда приятно слушать лестные характеристики сослуживцев. Вместе ведь строем ходят. Из одного котелка хлебают. Ложку друг другу передают. Значит, должны поддерживать один другого.
— Понимаешь, Миха, — выдохнул Александр Николаевич, — мне тоже нравится товарищ Чусов. Я полностью согласен с товарищем Долгих, что Егор Палыч преданный партии и правительству коммунист и с порученным ему делом отлично справляется. Чусов ответственный и совестливый работник. Ему можно доверить самый сложный участок на пересылке.
— Ему и так доверили самый сложный, куда уж сложней, — ухмыльнулся Логунов, — ты-то чего так стараешься? Прям из кожи вон лезешь…
— Понимаешь, Миха, всё бы ничего, но товарищ Чусов загордился малость, разговоры ведёт неправильные, про бывших господ в положительном тоне отзывается. А это уж последнее дело!
Логунов сердито замотал головой. Он был уверен, что Рагузин постарается свалить на молодого Чусова две баржи, чтобы тот отправился с конвоем вниз по Оби в спецпоселения, а оно вон что оказалось, Александр Николаевич хочет пригвоздить своего начальника. Да так, чтобы навечно, навсегда, чтобы втоптать его в мусор, в грязь, смешать с пылью. Чем же так насолил красавец Чусов старому каторжнику?