— Вряд ли, — пробормотал Логунов, и, рассеянно ухватившись за кипящий чайник, обжёгся. Схватив себя за ухо, он выматерился, одновременно соображая, как лучше поступить с нежданным гостем.
— У него жена беременная, ребёнок, родители в Москве, с чего ему неправильные разговоры вести? Не до того ему.
Логунов понял, что Рагузин хочет извести Чусова, да не просто извести, а чтоб под корень, и теперь соображал, как половчее подобраться к этому делу как можно ближе, будто бы оно от него исходит. И это не Рагузин выявил врага партии и правительства, а он, Мишка Логунов, — верный подчинённый товарища Долгих. В этом случае и доверия от начальства больше будет, и премию дадут. Скоро майские, а на майские праздники всегда большие премии выписывают.
— О чём и речь. Ему о семье думать надо, а он вон чо удумал! — горячо поддержал Рагузин, протягивая пустую кружку. — Плесни-ка, Миха, будь братом!
— Так какие речи вёл товарищ Чусов? — Из бутылки полилась жгучая коньячная струя, как огнём полыхнула. По кухне разнёсся терпкий запах.
— А сказал мне в доверительной беседе, что не будет в Томске проспекта имени товарища Сталина! Вот так и сказал, мол, не быть в городе такому проспекту.
Рагузин залпом выпил коньяк и стукнул кулаком по столу. Пустая кружка подпрыгнула и завалилась набок.
— А чему быть в таком случае? — В глазах Логунова загорелся хищный огонёк.
— Стадиону быть! Вот так и сказал, мол, вместо проспекта имени товарища Сталина построим стадион. Для него стадион важнее, чем сам товарищ Сталин! Наберут в органы шалупонь разную, вот они и дуркуют. Абы что несут, что на языках повисло.
Оба помолчали, обдумывая последующие действия. Логунов продумывал хитроумный план, как довести до сведения товарища Долгих важную информацию, чтобы комар носу не подточил, а Рагузин заметно скис, понимая, что прогадал, не нужно было доверяться Мишке. Поспешишь — людей насмешишь. Теперь Логунов сам попользуется важными сведениями, полученными от Александра Николаевича. Да, в таком деле всегда побеждает тот, кто первым пролезет в норку. Второму уже ничего не отломится. Александр Николаевич пьяно завозился, намекая, что не грех бы принять на грудь ещё полкружечки коньяка, но Мишка, заметив жадный взгляд Рагузина, спрятал бутылку в шкаф.
— Ты иди, Лександра Николаич, иди, поспи малость! Тебе полезно поспасть маненько.
В тоне Логунова было что-то такое, что объяснить невозможно, но ясно чувствовалась твёрдость и сталь. Рагузин нехотя поднялся. И хотя ему трудно было не то, что стоять, а даже сидеть, горячая внутренняя сила заставляла Александра Николаевича сжимать и разжимать пружину воли. Он мог рухнуть на пол в пьяном беспамятстве, но мог и сидеть, идти или разговаривать, как вполне трезвый и нормальный человек. Алкоголь давно не пьянил Рагузина, его мозг постоянно оставался в лихорадочно-возбуждённом состоянии.
И хотя весь личный состав целиком и полностью жил этим двойственным состоянием, смешанным из страха и пьяного возбуждения, Александр Николаевич считал, что именно он один из всех умеет управлять собственным мозгом при любом раскладе и делает это лучше других. Уверенность в своих силах придавала ему осанку и высокомерный взгляд, которые он не хотел терять ни при каких обстоятельствах.
Логунов лихорадочно соображал, что бы такое сказать Рагузину на прощание, чтобы остаться с ним в добрых отношениях, но понял, что любые слова будут лишними. Мишка вскочил, быстренько схватил котомку, бросил туда хлеб, бутылку с остатками коньяка, балык и две рыбины.
— Держи, Лександра Николаич, пригодится! Ночью покушаете.
Рагузин тупо посмотрел на мешок с едой, потыкал рукой, понял, что там бутылка, и осклабился, мол, продешевил я, но вслух ничего не сказал. Взяв котомку и открыв дверь, он, твёрдой походкой спустившись по лестнице, вышел на улицу. Рагузин что-то бормотал, покачивая головой. Он понимал, что сильно продешевил. Комбинация не удалась. Свежий ветер немного остудил воспалённое лицо товарища Рагузина. Раздражение прошло. Александр Николаевич знал, что делал. Пережитые годы каторги сделали из него каменного человека. Он научился относиться к жизни свысока. Не особо-то ценил её, но и постоять за себя мог. Любого, кто покусится на его место, живым закопает. Чусов его бесил. Выскочка, из московских, из ранних, уверен, что способен переплюнуть старого каторжника. Нетушки, красный командир Чусов! Нет для тебя места на земле рядом со старым большевиком Рагузиным. Александр Николаевич сердито выдохнул перегоревший воздух. Резко запахло спиртным. Пора на боковую.
В центре Томска недавно снесли церковь. Разрушенное здание торчало кривыми обгоревшими обломками. Над пожарищем свирепо завывал студёный северный ветер. В этих краях по вёснам бывают сильные заморозки.
Глава пятая
Егора Павловича взяли на рассвете. Ещё было темно. В дверь позвонили, дребезжащий звонок быстро сгорел от напряжения. Сразу стало тревожно на душе. Чусов поднялся и, натянув гимнастёрку, открыл дверь. Увидев, кто за дверью, понял, что пришли за ним. А от кого пришли — уже давно знал. В квартиру вошли два оперуполномоченных ГПУ и два охранника. Всего четверо. Александр Николаевич опередил. Первым успел написать донос. Чусов стал молча собираться. У дверного косяка застыла Зоя, обхватив живот руками, молча наблюдала за сборами.
— Вы, мадама, отойдите от двери!
Зою резко оттолкнули, она ойкнула и тихо заплакала. Чусов рванулся к ней, но его нагнули и вывели, полуодетого, без сапог.
— Сапоги, сапоги ему дайте, — простонала Зоя, сползая по стене.
Хмурый, не выспавшийся охранник нашёл сапоги Чусова и бросил за дверь. Сапоги скатились по лестничному маршу, кто-то их подхватил, передал Егору Павловичу. Тот взял их под мышку: на ходу не надеть, портянки и носки дома остались. Босого, в гимнастёрке, вывели во двор. «Сейчас пристрелят», — подумал Чусов, но его затолкали в деревянный фургон. Там уже сидели какие-то люди, многие босые, без пальто и шинелей. Судя по выправке, по запаху одеколона, все были военными из разных ведомств. «Лишь бы Зою не тронули, — тоскливо подумал Чусов и прикрыл глаза, — она не вынесет издевательств. Слабая она, как стебелёк, тронь — и порвётся». Автомобиль взревел и покатил в сторону спецкомендатуры.
Зоя, сидя на полу и держась за живот, прислушивалась к беспокойному биению ребёнка. И вдруг донёсся шум отъезжающей машины. Зоя громко разрыдалась.
— Гражданочка, вы встаньте, сейчас обыск будет!
Люди в серой форме рылись в бумагах, вещах, книгах, кругом валялись какие-то тряпки, полотенца, непонятные предметы. Зоя всматривалась, не понимая, откуда что взялось, что это? В квартире всегда поддерживался порядок. Каждая вещь знала своё место. Теперь всё валяется. Эта пустая коробка из-под конфет осталась после гостей. Обрывок старого пальто припасён для кошки, которую собирались взять у соседей. Прежде всё это лежало в углу, а сейчас путается на полу, всем мешает, но убрать некому. Фрол на службе, ещё вчера утром отпросился. Наверное, он знал, что будет обыск. Фрол был преданным помощником, жаль его. Зоя обхватила себя руками и закачалась во все стороны.
— Что вы ищете? Скажите, я сама найду.
Она с трудом поднялась и села на стул, медленно осознавая, что муж больше не вернётся. В Москве тоже многих арестовали. Чусовы полагали, что отсидятся в Томске, что их не тронут. Решили завести второго ребёнка. Ничего не помогло. В спальне захныкала дочка. Кто-то пытался разбудить девочку.
— Не трогайте ребёнка. Моя дочь спит. Она больна. Простудилась.
— Ничего, вылечим. Там разберутся!
Плачущего ребёнка вытащили из кровати. Зоя попыталась подняться, но не смогла. Живот скрутило, резкая боль пульсировала в пояснице и позвоночнике. Не нужно было решаться на второго ребенка, хотя уже поздно сожалеть. Зоя встала на четвереньки, затем, опершись о стену, поднялась и подошла к дочери, взяла Светланку на руки.
— Не плачь, солнышко! Не плачь!
Других слов не было. Она ничем не могла успокоить дочь. Зоя поняла, что спокойная семейная жизнь закончилась. Больше
Больше ничего не будет. Никогда. И к этому нужно было привыкнуть.
Фрол вставил ключ, но дверь легко подалась внутрь. Оборвав с притолоки какую-то бумажку с печатями, он шагнул за порог. Прихожая ярко освещена, другие комнаты пугающе затемнены, чтобы свет не был виден с улицы. На низком диванчике дремали двое мужчин в затёртых кожанках. Увидев Фрола, незнакомцы угрожающе выставили стволы.
— Стоять!
Фрол бросил сумку со спецпайками на пол и вытянул руки. Продукты получены за два дня, хотел ужин приготовить. Хозяин просил тушёную капусту с мясом.
— Фрол Панин?
— Ну, я, а чо? Где хозяин-то?
Фрол уважал товарища Чусова за честность и прямоту. Ему нравилось, как Егор Павлович относился к нему, простому парню из деревни. И ещё Фрол был уверен, что с Чусовым ничего не случится, такая сила исходила от хозяина.
— Какой тебе тут хозяин нужен? Щас мы устроим! Пошли, деревня!
Фрол опустил руки и осторожно поднял котомку с продуктами. Он боялся, что еду отнимут, но его тут же подхватили под руки и выбросили на лестницу, а там погнали прикладами, чтобы шёл быстрее. На улице швырнули в «воронок».
— Вы кто? — закричал Фрол, вспомнив, что у Зои Сильвестровны вчера поднялась температура и девочка заболела. Где они? Где Егор Павлович?
— Гэпэу!
Дверь захлопнули и лязгнули засовом. Фрол присел на холодную скамейку, положив котомку на колени. Продукты надо беречь, пригодятся. Мало ли, как судьба сложится. Машина тряслась по ухабам, вдруг, резко затормозив, остановилась. Дверь распахнулась. Фрол не разглядел в темноте, кто выводил его из машины. В коридоре не было освещения, где-то вдали тускло мерцала лампочка. Фрола со всей силы втолкнули в кабинет и закрыли за ним дверь.
— Ты чего? — раздалось в темноте.
— Я чо, я ничо! Ну это, ничего, я Фрол Панин. Младший помсостава. У товарища Чусова служил. Вот, привезли к вам.