— Выкрикивал антиреволюционные лозунги, товарищ проверяющий! — натужно просипел окончательно потерявший голос Кузнецов.
— Немедленно оформите формуляр на умершего! Недопустимо нарушать ревзаконность! За отчетность строго спросим. Отправляйте первую баржу! Вторую оставьте на завтра!
Проверяющий не стал ждать, когда отправится в далёкий путь первая баржа. Вскоре машина с высокопоставленным лицом отбыла в сторону Томска. Остальная группа расселась по другим машинам, и вся процессия медленно двинулась следом, чтобы не обогнать первую, в которой находились высокий чин и Рагузин. Кузнецов вытирал пот со лба, но испарина всё проступала и проступала.
— Матвей, у тебя спирт есть?
— Есть, товарищ начальник конвойной службы!
Хромов вытащил из кармана медную фляжку с ловкостью фокусника и протянул Кузнецову, предварительно отвинтив крышку. Кузнецов опрокинул фляжку в рот и залпом вылил в себя содержимое, затем бросил фляжку Хромову, и, выдохнув, сказал:
— Ты, Хромов, остаёшься здесь! В Томске. Будешь у меня помощником. Колубаев, пошёл!
Матвей, глядя на отплывающую баржу, потискал в руках фляжку. Знать бы, где упасть, две фляжки захватил бы. Выпить хочется, мочи нет. Хромов посмотрел на небо. Совсем светло стало. Радостный будет денёк. Сердце Хромова буйно билось от радости, и это буйство не залить спиртом. Нет, хорошо, что одну фляжку взял. Вторая была бы лишней.
Глава четвертая
Кузнецов жестом подозвал Колубаева. Молча смотрел, катая желваки, пока тот бежал, прижимая к боку кобуру. Мускулы на лице Кузнецова ходили ходуном. Ему неприятен был помощник, слишком расторопный, не в меру. Как бы не подвёл.
— Слышь, Колубаев, вот чо скажу, — начал Кузнецов, но Колубаев перебил его, брызгая слюной от нетерпения: «Знаю, знаю, баржу отправляем! Сейчас дам сигнал!»
— Да не семени ты, Колубаев, помолчи! — отрезал Кузнецов. — Тут вот какая беда, представитель края в Колпашево товарищ Белокобыльский прислал телеграмму, что у него нет спецпоселений, готовых принять этих мазуриков, — кивнул Кузнецов в сторону барж. После недолгого молчания добавил: — Товарищ Белокобыльский готов нести ответственность за свои слова, о чём подчеркнул в телеграмме. Это плохо. Это значит, что край не готов принять спецпереселенцев. Нет там места для переселенцев. А нам их девать некуда!
— А что ж делать-то? Вроде край большой, — развёл руками Колубаев.
— Не знаю, что делать. Край большой, а кругом тайга, селить людей негде и некуда. Товарищ проверяющий из Москвы дал команду отправить первую баржу. Нам-то что — мы отправим! А вот что дальше будет делать товарищ Белокобыльский, это его личная ответственность перед партией и правительством.
С Оби прибежал весёлый весенний ветерок. Утро близилось к полдню. Баржа стояла на месте, издавая глухой тоскливый вой.
— Ты вот что, Колубаев, без лишней надобности нигде не останавливайся! Прямиком жми до Александро-Ваховской комендатуры. Если товарищ Белокобыльский будет останавливать на пути, дуй дальше! Народ нигде не выпускай до места назначения. Нечего! Пусть сидят в трюмах. И не очень-то их корми. А то задрищут всю баржу, потом не отмоем. Всё понял?
— Понял, товарищ начальник конвоя! — звонко отрапортовал Колубаев. — Так точно!
— Ну, то-то же, — проворчал Кузнецов, — ты телеграфируй мне, если что. Сначала мне, а потом по инстанциям, понял?
— Так точно, товарищ начальник конвойной службы! Не впервой нам.
— Впервой, Колубаев, впервой! До этого одних раскулаченных возили. С ними тяжело, но всё-таки они народ к тяготам привычный, а с этими, что прикажешь делать? Они и работать не умеют, и мыться не хотят, а чуть что, сразу болеют и мрут сотнями. Намучился я с ними, Колубаев, мочи нет! Иди, давай гудок. Отправляй баржу!
— Так точно! — проорал Колубаев и бросился вниз к реке.
Матвей Хромов стоял поодаль и мысленно молился неведомому богу, спасшему его от неминуемой доли. То, что он услышал сейчас, не лезло ни в какие ворота. Оказалось, что этих несчастных людей везут неизвестно куда. Край не готов принять даже четыре тысячи, а завтра вдогонку отправят ещё две, а за месяц должны принять ещё двадцать пять тысяч, и в течение года все полмиллиона. Куда ж денут этих людей, неужели, на берег выбросят? Так ведь не лето, ранняя весна ещё, холодная, до лета далеко. «У них запас на два месяца, — вдруг повеселел Хромов, — я ж им хлеба в расчёте 700 грамм на человека погрузил, там сухари, крупа, консервы. Вещёвкой обеспечил. Не пропадут!».
Успокоившись, он вприпрыжку побежал вслед за товарищем Кузнецовым. Того ждала машина под брезентовым верхом, надо было спешить на доклад к товарищу Эйхе. Единственный человек, которого в Томске иногда называли по имени-отчеству был Роберт Индрикович Эйхе, латыш и старый большевик. Именно он распоряжался всем и всеми в Сибирском крае. Это от него зависела судьба каждого и любого человека в Сибири, начиная от самого никудышнего, заканчивая ответственным партработником, включая самого товарища Долгих. Хромов сел на переднее сиденье, как и положено денщику. Главное, не лезть на глаза и всегда быть под рукой. Тогда всё будет хорошо. Хромов улыбнулся и полез в вещмешок. Там были наструганы куски хлеба с мясом. Самое время перекусить; начальник устал, пока загрузил баржу.
— Товарищ начальник конвоя, разрешите предложить?
Перед носом Кузнецова возник ноздреватый кусок хлеба, свежайшего, будто прямо сейчас из печи, с большим куском отварной говядины. Кузнецов сердито отмахнулся, но закуску взял. «Расторопный он, этот Матвей Хромов, не даст помереть с голоду. Надо поесть перед докладом, а то ещё на голодный желудок что-нибудь не то брякну!» — подумал Кузнецов и вонзил зубы в мясо, чуть не захлебнувшись от пряного аромата. В управлении Кузнецова ждали с докладом. В Москву уже отбили телеграмму с боевым рапортом, что первая партия переселенцев в полном составе отбыла в спецпоселения Александро-Ваховской комендатуры.
С этого дня начались тяготы нового похода. На барже было ещё хуже, чем в поезде. Женщины часто ругались между собой, понуждаемые изнурительным голодом. Истеричные голоса, не сдерживаемые присутствием мужчин, часто срывались на визг и кликушество. Галина старалась не обращать внимания на распустившихся женщин, понимая, что многие впали в болезненное состояние и это не женщины кричат, это голод в них беснуется. Многие утратили чувство реальности. Обезумевшие глаза горели, как уголья. Казалось, поднеси спичку — и вся баржа взорвётся, настолько сильным был сгусток общей человеческой энергии, подпитываемой голодом. Галина стала бояться людей, приучилась спать чутко, сторожа каждый шорох. Кроме голода мучило отсутствие ёмкостей, у переселенцев не было ни кружек, ни чашек, ни ложек. Конвойные спускали ведро воды на верёвке, затем ждали, пока люди напьются, и тянули ведро наверх. «Если бы хоть какая-нибудь посудина!» — изводилась Галина, мучаясь от жажды. Тогда можно было запастись глотком воды, чтобы смочить пересохшие губы. О мытье не было речи. Дизентерийные умирали ежедневно, трупы выбрасывали на берег. Нечистоты скопились на полу, на людях, засыхали коростами, которые безжалостно раздирались отросшими ногтями, похожими на когти.
Галина заметила её сразу. Кружка лежала на боку, немного помятая с одного бока, но в целом изумительно хороша, ни одна расписная чашка тончайшего фарфора не могла сравниться с ней. Галина осторожно присела рядом, и, прикрыв телом бесценный подарок судьбы, обвела взглядом помещение женской половины баржи. Лишь бы никто не увидел, что она прячет. Мизгирь со своей свитой остался на мужской половине. Здесь поселили одних женщин, разлучив семейных. Жёны тосковали по брошенным мужьям, многие выли, другие молча плакали, но все смотрели в одну точку. Рахима тихо скулила неподалёку, тревожась о судьбе мужа. Галина, припрятав кружку под дерюжкой, обняла плачущую женщину.
— Рахима-апа, не плачь! Ничего с Ильдаром-абыем не случится, — шептала она, поглаживая Рахиму-апу, но та ожесточённо мотала головой, мол, случится. Никогда они не разлучались, всегда были вместе, Ильдар-абый, что малое дитя. За ним уход нужен. Рахима не понимала по-русски ни одного слова, но в трудную минуту всё было понятно без перевода. Галина беспомощно оглянулась. Лекпома бы позвать, но все женщины заняты своими страданиями, на чужую беду ни у кого не осталось сил. Места на барже не было. Женщины сидели и лежали одна на одной, чтобы пройти небольшое расстояние, нужно было протискиваться сквозь тела или идти по головам. Галине и Розе досталось хорошее место, рядом с помещением для охраны. Вход был заколочен, зато сквозь доски виднелись узкие щели. В случае чего можно достучаться до них. Вдруг Галина заметила беременную женщину, лежавшую между рядами тел, она была без сознания. Галина, не слушая ругательства, сыпавшиеся на неё со всех сторон, перетащила бесчувственную женщину к стене. Рахима-апа охнула и, причитая, принялась приводить незнакомку в чувство.
Вскоре выяснилось, что Зоя Сильвестровна Чусова, жена вредителя социалистического строя, находится на восьмом месяце беременности и у неё сильный токсикоз. Галина прислушалась к себе, может быть, чужая беременность поможет определить, что стало с её собственным ребёнком. Но нет, всё было спокойно. Никаких признаков беременности. Внутри Галины было сухо и натянуто, как обледеневшее бельё, вывешенное на просушку в сильный мороз. Может быть, именно поэтому Галина все оставшиеся силы принялась тратить на Зою. Роза была рядом, исхудавшая девочка не плакала, не жаловалась и, как могла, помогала ухаживать за беременной женщиной.
Отчалившая баржа тихо поскрипывала на обских просторах, иногда её заносило, и тогда хрусткие льдины бились об обшивку, словно стремились проникнуть в нутро каждого, кто находился на ней. Днём всё внимание Галины было поглощено Зоей, настолько невыносимыми были страдания несчастной женщины. Вдвоём с Розой они ворочали бесчувственное Зоино тело, не позволяя ей умереть. Зоя на некоторое время оживала, двигала онемевшими руками и ногами, вяло улыбалась, но не понимала, где находится. Часто звала мужа, какого