Глава вторая
Вагон равномерно раскачивался под задушевные разговоры. За окном простирались сибирские просторы.
— Тыц, велика наша страна! — восхищённо прицокнул языком Фома Хомченко. — Глянешь в окно, а там такая махина лежит, бери и пользуйся!
— Да, страна у нас большая, — сдержанно поддержал Горбунов, — за месяц не объехать.
— Какой там месяц! За всю жизнь не исколесишь. Я разъездным конвойным числюсь, езжу по этой ветке туда-сюда и кажный раз что-то новое вижу.
В вагоне больше никого не было. Они сидели вдвоём, выпивая и закусывая. На купейном столе стояли сибирские разносолы и бутыль самогона.
— Самое важное в поезде, знаешь, чё, Лексеич? — спросил Фома и опрокинул стопку с ядрёной жидкостью. В купе было накурено и смрадно, Григорий Алексеевич открыл окно, ворвавшийся ветер разогнал дым, в купе стало свежо и беспокойно.
— Что, Фома?
Горбунов выглядел спокойным и отдохнувшим. Который день они праздновали второе рождение Фомы Хомченко. Начали ещё в Ачинске, продолжили в буфете на вокзале, затем переместились в отдельное купе, принадлежавшее железной дороге. Обычно в нём путешествовали военные, командированные и фельдъегерская служба. Фома, приведший состав со спецпереселенцами в Ачинск, возвращался в Ленинград налегке, отягчённый лишь гостинцами и подарками для родни.
— Хорошая компания, вот чё! — воскликнул Фома, выкатывая покрасневшие белки глаз. — Без компании жутковато бывает. Едешь-едешь, а в голову чёрт знает, чё лезет! Хорошо, что ты меня спас, а то я щас лежал бы в Ачинском морге и ждал, когда родня приедет за телом.
Хомченко расхохотался от собственной шутки, Горбунов тоже засмеялся.
— Согласен, Фома, в хорошей компании дорога не чувствуется. А как часто идут составы со спецпереселенцами?
— А как наберут народ, так и отправляемся. У нас же всё по цифрам — надо отвезти стоко-то, мы и везём!
— Много, видимо, везёте?
Горбунов приложился к стопке. Ему давно не хотелось ни пить, ни есть, но Фома всю дорогу безудержно пил и требовал от Григория Алексеевича того же.
— В вагоне должно быть сорок человек, а у нас старый состав, нары по бокам двухъярусные, по старинке всё, с парашами в полу, но мы забили дырки.
— Как это? В дороге и без уборной?
— Убегают! Дырку просверлят и через парашу в полу убегают! Только свист стоит. Не догонишь! Забили дырки, поставили ручные параши. А в вагон набиваем по восемьдесят с лишним человек. А как иначе? Нам же план надо выполнить!
И вдруг Фома резко протрезвел. Слегка прояснились покрасневшие глаза, сомкнулся открытый рот, подсохла запёкшаяся пена на губах.
— Лексеич, а ты чего интересуешься, зачем тебе это?
Фома преобразился. Вместо пьяного и легкомысленного охранника перед Горбуновым сидел строгий представитель органов. Конвойный Хомченко относился к своей службе с полной ответственностью. Ему нравилось и довольствие на службе, и страну всю исколесил, и начальство строго не спрашивает. Иногда его мучила совесть, но лишь по той причине, что мало вёз гостинцев родне. Фома вывез из Сибири весь хомченковский выводок в Ленинград, заселил в бывшей барской квартире и теперь кормил всех от мала до велика. Приходилось много и трудно работать, чтобы всех прокормить.
— Ох, Фома, не спрашивай! Беда у меня, да такая, что и вздохнуть не могу, и выдохнуть трудно. Не сплю второй месяц.
— А чё такое? — встревожился Фома и, привстав, положил руки на плечи Горбунову.
— Да жена у меня пропала. Ищу её, ищу, как иголку в стоге сена. Страна большая, человеку легко затеряться.
— А ты, Лексеич, думаешь, чё она у нас, среди ссыльных? — Ошеломлённый догадкой Фома плюхнулся на сиденье и задумался.
Оба долго молчали, Григорий Алексеевич думал об утраченной надежде, а Хомченко пьяным мозгом переваривал услышанное.
— Ох, ты ж, твою бого душу мать, как бывает!
Фома долго ругался, ёрзал на сиденье, не забывая, впрочем, счищать шкуру с солёного чебака.
— Плохо, что пофамильный учёт не ведут, плохо. Видишь ли, дело в чем: приказано очистить большие города и юг от всех, у кого нет документов. А нет документов — значит, нет фамилии. Лишенцы они. Бесфамильные. Потом на пересылке составляют списки со слов. А разве можно им доверять? Со слов составлены. Правды там ни на грош. Тяжело тебе, Лексеич, это как искать иголку в реке, а не в стоге сена.
— В Ачинск съездил, думал, найду, надеялся, нет, сказали, бесполезно, — посетовал Горбунов.
— Надежда всегда есть, — возразил Фома, — достань-ка ещё бутылку, вон там, в куженьке. Ага, вот эту, да. Давай, выпьем за надежду!
— А-а, чего там, какая надежда? — махнул рукой Горбунов и отвернулся. За окном мелькали деревни, посёлки, городки. В каждом доме, за каждым окном кто-то жил. Григорий Алексеевич попытался представить всех этих людей, но сбился на первой деревне. От ощущения бессмысленности жизни и выпитого самогона Горбунова затошнило.
— Есть надежда! Как же без надежды? У меня в Томске живёт товарищ, верный, преданный, настоящий советский человек! Миша Логунов. Большим человеком стал Миша! Он тебе поможет. Я ему щас напишу, что ты от меня.
Фома вытащил химический карандаш, долго слюнявил его, затем нацарапал на листке бумаги несколько слов. Григорий Алексеевич с недоверием смотрел, как буквы расползаются по бумаге в разные стороны.
— Держи! — Фома протянул листочек Горбунову.
— А кто такой этот Миша?
— Миша служит у товарища Долгих. Он тебя сведёт с ним. А товарищ Долгих — самый главный по расселению этих… переселенцев. Уж он-то знает, где найти списки лишенцев. При погрузке на баржи всех ссыльных переписывают. От руки, как попало, но переписывают. А Миша всё сделает, он мне никогда не отказывал, мы с ним, как братья.
Григорий Алексеевич не выдержал, сжал голову руками и заплакал. Слёзы струились по всегда спокойному, волевому лицу, падая крупными градинами. Фома, округлив нетрезвые глаза, с ужасом наблюдал, как на белых брюках собеседника образуется мутноватая лужица. Не жалеет Григорий Алексеевич имущество. Совсем не жалеет.
— Ну, хватит, Лексеич, давай, дёрнем!
Григорий Алексеевич схватил стопку и с жадностью выпил. В голове зашумело, слёзы высохли. Вновь засияла разноцветными лучами надежда, как радуга после дождя. Волосы у жены так переливались на солнце. Как радуга.
— Фома, ты мне тоже теперь, как брат родной! Помоги ещё раз, у меня же билет до Ленинграда, а отпуск кончается.
— А ты в Томске подойди к военному коменданту, скажи, что от меня, он тебе сделает военную бронь. И билеты выпишет. Как не помочь брату, Лексеич? Братья должны помогать друг другу!
Они крепко обнялись.
Небольшой юркий катерок дымился, как папироса, из рубки шёл дым кольцами, словно внутри затаился гигантский курильщик. В округе пахло свежим борщом. Фрол сглотнул слюну и ощутил, как железные тиски, сжавшиеся вокруг грудной клетки, слегка ослабли, но до конца не отпустили, дышать было по-прежнему трудно. Он взмахнул головой, отгоняя грустные мысли и проорал, сложив ладони в рупор.
— Эй, на палубе! Есть кто живой?
— Есть-есть, товарищ Панин! Вас только и ждём. — На палубу выскочил чумазый машинист. — Проходите, каюта готова!
Панин поднялся по шаткому трапу и пожал маслянистую от мазута руку машиниста.
— Как звать-то?
— Николаем кличут, можно Колей звать.
— Когда отчаливаем, Николай?
— Дык, только вас и ждали, — ощерился машинист, — а у нас тут ещё пассажир объявился. Со мной в каюте поедет. Его товарищ Кузнецов привёл, сказал, что товарищ Долгих приказал доставить к месту назначения.
— А почему с тобой в каюте? — удивился Панин, невольно стирая с руки мазут, но он размазывался по всей кисти.
— Дык нету больше кают, ваша да наша, — ещё шире ощерился машинист, — у нас, да у вас, да у матросов общий кубрик. Они там вповалку спят.
— Что за пассажир? — Панин медленно наливался гневом: никто не предупредил, никакой инструкции от начальства не получено, даже до сведения не довели. А ведь утром он был в управлении. Уж всяко должны были поставить в известность.
— Да непонятный какой-то мужчина, смурной, но весь в белом, — отмахнулся машинист, — вы, товарищ уполномоченный, пожалуйте в каюту. А потом на кухню, наш повар такой борщец сварганил!
— Отлично!
Панин прошёл вслед за машинистом и бросил свёрток на рундук. Тесно, узко, не повернуться. Не каюта, а каморка, и сам катер маленький, неудобный.
— Тесновато тут, зато отдельно будете спать, — сказал машинист и будто испарился.
Только что чернел измазанной физиономией и пропал, будто его не было. Фрол лёг на рундук и задумался. Перед глазами замелькали события последних недель и месяцев. За это время жизнь преподнесла ему столько сюрпризов, что не разберёшься без посторонней помощи.
Сначала всё было просто. Простой деревенский паренёк приехал в город, случайно устроился на службу, там выдали паёк и ружьё, поставили охранником, вохровцы не обижали его, а потом ему вовсе повезло: сам Чусов взял к себе в помощники. Егор Палыч и сам культурный человек, и жена у него добрая. Жаль обоих, хорошие были люди. Потом всё кончилось. Жизнь понеслась, как сани с обрыва. Один месяц за год можно пересчитывать, всё быстро-быстро-быстро, только успевай поворачиваться да соображать. Алексей Роднин казался простым, свойским парнем, Фрол поначалу считал его своим названым братом, а оно вон как обернулось. Не ровен час и от Алексея придёт беда.
Фрол заскрипел зубами. Недавно образовалась эта привычка, раньше такого не было. Незаметно он задремал, не заснул, а словно провалился в бессознательное состояние. Только что размышлял о сложностях жизни и вдруг рухнул в небытие. Проснулся от стука в дверь.
— Чего надо? — крикнул Фрол, поначалу не сообразив, где находится. Вскочил с рундука, стукнулся головой о низкий потолок, тихо ругнулся.
— К обеду желаете? — пискнуло из-за двери.