Вскоре показалось село Александровское. По-разному называли это старинное село, и Александрово, и Нижне-Лумпокольское, но в документах за ним закрепилось чёткое и стальное, в духе времени, название: Александро-Ваховская комендатура. Сюда ссылали уголовный элемент, вредителей, кулаков и подкулачников, всех неугодных людей с южной и центральной частей страны, и неважно, кто они были, байские приспешники или простые голодранцы. Всех без разбору принимала Александро-Ваховская комендатура, безжалостно перемалывая спецконтингент в своей мясорубке. Многие бежали из этих мест, сдыхая по дороге от гнуса и комаров в тайге, многие приспосабливались к местным условиям, ожидая перемен, а большая часть ссыльных погибала, не в состоянии приспособиться к суровой жизни на севере.
Та часть ссыльных, что обосновалась в посёлке, постоянно приворовывала в домохозяйствах местных жителей, а за год до трагедии на острове Назино бывалые уголовники залезли в дом к самому секретарю райкома Перепелицыну и украли у него пиджаки и брюки. Тех уголовников не нашли, хотя милиция всю округу перешерстила, видимо, воры на лодках ушли вниз по реке, чтобы доплыть до Сургута, а там уйти тайгой до Тюмени. С тех пор товарищ Перепелицын на дух не переносил ссыльных разного рода. Когда секретарь увидел взволнованного Панина, то сразу перешёл на другую сторону улицы, сделав вид, что спешит по важным делам.
— Товарищ Перепелицын! — крикнул Панин, вприпрыжку пересекая пыльную улицу. — Второй месяц на острове сидят голодные люди. Там нет ни одного нормального шалаша, нет землянок, укрытия. Там нет продуктов. Постельного белья. Одежды. Хлеба! А вы здесь болтологией занимаетесь!
— Чем? Чем мы занимаемся?
Секретарь резко остановился и выпятил грудь вперёд.
— Ты, товарищ уполномоченный, на ширмача меня не бери! Я пуганый. Я колчаковцев вот этими руками душил, пока глотка наружу не вылезала. Ты за свои слова ответишь!
— Я-то отвечу! И ты, секретарь, ответишь, за все преступления на острове!
Они кричали, перекрикивая друг друга, не замечая, что на площади у райкома собрались любопытные сельчане, во все глаза вбирающие в себя необычное зрелище.
— А нет там преступлений. И не было. У меня все отчёты есть. С цифрами, выкладками. Всё чин по чину. И муку туда посылали, и вещёвку, а сейчас печки делать будем.
— Какие печки? В лесу печки ладить надумали? Я отправляю шифротелеграмму с просьбой прислать в комендатуру бригаду проверяющих.
Панин отмахнулся от секретаря и бегом направился в райком. Товарищ Перепелицын прищурился и, сплюнув в сердцах под ноги, с силой выдохнул воздух.
— Стоять, товарищ уполномоченный! Подожди с шифротелеграммой. Я отправлю в Назино баржу, прямо сейчас, чтобы всех переселенцев перевезли в поселения вдоль по реке.
— Нет, товарищ секретарь, их надо в Александрово! Там больные, их лечить надо. Всех накормить, одеть, они же умирают.
— Не-е-е-ет, товарищ уполномоченный, этих людей я в посёлок не повезу! Я отправлю их в другие поселения. Здесь они всё разворуют. Да у меня местные жители взбунтуются. А бунт — это знаешь, что такое? Ты тогда будешь другие шифротелеграммы слать. Я знаю, как местные бунтуют, я сам давил Ишимский бунт. Своими руками!
— Но им нужна медицинская помощь! — растерялся Панин. Секретарь в одну минуту преобразился. Тучный, пожилой человек выглядел страшным и жестоким. Казалось, что сейчас он перегрызёт горло Панину.
— Товарищ уполномоченный, а ты знаешь, что в Александрово больницы нет. Один фельдшерский пункт, а когда приезжает бригада медиков из Томска, мы им школу отдаём на лето, ставим двадцать коек и всё, работайте! Они за месяц местным грыжи повырезают — и айда обратно, в Томск. А мы тут, как хочешь, так и лечись. Местные остяки, знаешь, как лечатся, а-а, не знаешь, так я расскажу. Ампоганом они лечатся. Глаза у них болят, у всех остяков хронический конъюнктивит, так они этим ампоганом засыпают. Собачий кал — это понятно?! Сушат его, толкут и в глаза, в рот засыпают, всё им лечат, а раны жжёным трутом прижигают. У всех глисты, кишечные заболевания, они же сырой рыбой питаются. Больница, ха! Мы ещё только собираемся строить больницу. Люди сами деньги соберут на постройку. А как и когда они соберут средства на больницу, я не знаю. У исполкома таких денег нет. Тут столько забот, не до твоих спецпереселенцев!
Кто-то должен остановиться. Поняв это, Фрол сделал шаг назад и произнёс нарочито миролюбивым тоном:
— На острове жена Григория Алексеевича. Его надо взять на баржу.
— Без мандата не положено! Горбунову нечего делать на острове. Его жену сюда привезём. Пусть ждёт. Дольше ждал.
Товарищ Перепелицын молча обошёл Панина, как ненужное препятствие, и вошёл в здание райкома. Двери захлопнулись. Фрол усмехнулся, поправил ремень и помчался в дом для приезжих.
Женщина на коленях мыла коридор, мокрые половицы блестели от воды, отсвечивая на солнце сочной охрой.
— Где Григорий Алексеевич? — крикнул Фрол, чуть не поскользнувшись на скользком полу.
— В комнате он, спит, видать, не слышно его, — сказала женщина, с неодобрением глядя на пыльные и грязные сапоги Панина, затем, привстав, бросила тряпку ему под ноги. Фрол тщательно вытер подошвы и постучался в дверь.
— Григорий Алексеевич, я вернулся с острова! Откройте!
— Открыто, входите.
Горбунов сидел за столом, аккуратный, причёсанный, наглаженный, словно не ложился спать, а так и сидел в ожидании чего-то.
— Григорий Алексеевич, ваша жена нашлась! Я ведь не верил вам и другим не верил, что советская власть может вот так схватить любого человека и отправить на голодовку. А так оно и вышло! Только вашу жену не советская власть заморила, а вредители социалистического строя. Мы с ними ещё разберёмся!
Фрол сжал кулак и потряс в воздухе. Горбунов смотрел на него, словно хотел разгадать смысл слов, но не мог понять чего-то важного.
— Так, я всё понимаю, но где Галина?
Простой вопрос выявил странность положения, слова прозвучали двусмысленно, с подтекстом, как на допросе, и до Фрола с трудом дошло, а и впрямь, почему он не взял Галину Георгиевну на катер?
— Галина Георгиевна на острове. Она там. Я её завтра привезу!
Горбунов вскочил со стула, и, утратив присущую ему педантичность, засуетился, собирая в портфель еду, бутылку с молоком, яйца.
— Я ведь подготовился, купил продукты у местных, — приговаривал Горбунов, укладывая во вместительный потёртый портфель свёртки с едой. — Она любит молоко, жить без него не может. Каждый день по чашке выпивала. Я её знаю. Моя Галя любит молоко!
— Стойте! Григорий Алексеевич, а куда вы собрались? Вам нельзя на остров! У вас же мандата нет.
Горбунов медленно опустился на кровать, благо она рядом стояла, а мог бы упасть на пол. Фрол смущённо отвёл взгляд. Ему показалось, что Григорий Алексеевич проваливается в обморок, как он сегодня на острове. Что-то с северной погодой не так, видать.
— Что ж вы, товарищ уполномоченный, понапрасну людей беспокоите? Вот когда привезёте, тогда и приходите. А чего так-то? По-пустому…
— Так нашлась же, Галина Георгиевна, радость у нас какая, долго же вы её искали, Григорий Алексеевич!
Горбунов встал и обстоятельно выложил продукты из портфеля, пряча их под кровать. Там было прохладнее, чем на столе.
— Когда вы доставите баржу с переселенцами?
Сухой тон Горбунова привёл Фрола в ярость. Вот он старается-старается, а тут никакой благодарности, одни упрёки.
— Товарищ Перепелицын обещал организовать баржу. К вечеру пойдем на Назино. Утром привезу вашу Галину!
— Отлично! Отлично, товарищ уполномоченный! — обрадовался Григорий Алексеевич. — Я всегда верил, что найду её, что моя жена жива и здорова. У меня уже билеты есть до Ленинграда. На двоих. Вот, пожалуйста, посмотрите, товарищ уполномоченный! А вот документы, справки. Всё у меня есть. И одежду я привёз, и туфли. И еду купил. Дома прибрался.
Горбунов забегал по комнате, вытаскивая пёстрое крепдешиновое платье, пугая Фрола переменой в поведении. Панин привык к сухому и бесстрастному моряку, суховатому и равнодушному, а этот человек будто с ума сошёл. Носится, как угорелый, даже присесть не может, будто у него иголки в заднице.
Панин мучился, глядя на Горбунова, ну, как ему сказать, что Галина Георгиевна давно инвалид? Она не ходит, лишь передвигается, и то с большим трудом. Цветастое платье она не сможет надеть, ей нужно что-нибудь попроще из одежды. Григорий Алексеевич увидит свою Галину и сразу умрёт от разрыва сердца. Горбунов уверен, что его жена находится в добром здравии, и что за три месяца отсутствия с ней ничего не случилось. Панин вздохнул и сказал, превозмогая тупую боль в левой части груди:
— Я привезу вашу жену. Ждите, Григорий Алексеевич!
Весь день прошёл в хлопотах и беготне. Товарищ Перепелицын сдержал партийное слово и позаботился о полном оснащении баржи, собрал отряд вохровцев, вооружил их, лично проверив состояние оружия, в командиры им дал местных милиционеров, по его поручению трюмы на барже плотно забили мешками с хлебом и одеждой. Панин лично проверил накладные, сверил подписи, а после отбил шифротелеграмму в Томск. Перед отплытием баржи на остров в райкоме собрали совещание, на которое прибыл сам товарищ Белокобыльский из Колпашева. Все видели, что Панин спешит на баржу, поэтому, совещание провели в военном режиме. Товарищи говорили скупо, отрывочными фразами, стремясь сократить продолжительность совещания. Постановили снять с должности и арестовать Цепкова с дальнейшим преданием его суду за срыв организации спецпоселения на острове, двух охранников привлечь за бездействие, а всех причастных к людоедству задержать и отправить на пересылку.
— В Советской стране нет такого закона, чтобы отдавать под суд за людоедство! — сказал прокурор и постучал карандашом по графину для придания значительности своим словам. — Нет такой статьи. Если выявим, что ели по нужде, то и привлекать не станем. Не за что их привлекать. Отправим на пересылку!