– О’кей, о’кей… – успокаиваю ее я.
– Вот и все, что я хотела вам сказать… Кругозор полицейского ограничен, и вы просто не видите насилия, которое стало повседневностью и чинится над людьми…
– У меня такой вопрос, – перебивает ее Бирк. – Скажите, RAF-V и RAF-S – это разные вещи?
– Нет, одна и та же сеть. Это разные подразделения, которые выполняют разные функции во время демонстраций. Есть белый и черный блоки[32]. «Белые» изначально настроены не применять силу, разве в целях самообороны. «Черные» же ориентированы на открытую конфронтацию, это наши солдаты. Собственно, это терминология СЭПО, поскольку мирные демонстранты традиционно одеваются в белое. Со временем эти определения стали общеупотребительны, ведь надо же как-то различать группировки с разными функциями. Общего у них гораздо больше, потому что при необходимости, как я сказала, силу применяют все. В своем кругу мы почти не используем эту аббревиатуру. Но Томас – другое дело… Она была удобна ему для классификации респондентов.
– Давайте вернемся к вашей последней встрече с Томасом, – говорю я. – Она не состоялась, но расскажите подробнее о вашей договоренности, если можно.
– Да. Обычно Томас звонил мне первый, когда появлялись новые темы для разговора и вообще… И на этот раз все было именно так.
– Но вы говорили, что чего-то боялись, – напоминает Бирк. – Чего?
– Я… я не могу вам этого сказать…
Лиза опускает глаза. Она хочет выговориться, я чувствую, как она мучается этим желанием, но что-то мешает словам вот так, запросто, сорваться с языка. Возможно, нам с Бирком следует поднажать на нее, проявить строгость. Но в этом случае возрастает опасность, что Лиза Сведберг вообще перестанет говорить.
– Томас Хебер вел записи ваших бесед на бумаге, – говорю я. – Вы в курсе?
Сейчас Лиза Сведберг больше всего напоминает женщину, только что узнавшую, что ей изменил муж.
– Томас Хеберг вел дневник, – говорю я.
– В этом нет ничего удивительного, – лепечет Лиза Сведберг, – но… неужели вы его читали?
– Да, – отвечаю я.
– Можно мне на него взглянуть? Он при вас?
Я качаю головой:
– Всё в СЭПО.
Лиза внимательно вглядывается мне в лицо.
– О’кей, – говорит она, будто решив для себя, что я не вру. – Жаль, что он не при вас, мне хотелось бы с ним ознакомиться… Томас писал что-нибудь обо мне?
– Да, – отвечает Бирк. – Но он не называл вашего имени, только пятнадцать девяносто девять… О ваших с ним отношениях он также умолчал.
– В самом конце, – говорю я, – он писал, будто вы хотели ему что-то рассказать. Кажется, эта запись датирована концом ноября… Вы хотели с ним зачем-то встретиться…
Лиза чуть заметно кивает.
– Несколько недель спустя, в следующей записи, – продолжаю я, – Томас отмечает только, что сильно взволнован тем, что вы ему сообщили… – Делаю паузу, чтобы перевести дыхание. – Что же это такое все-таки было?
– Я… я не могу вам этого сказать, потому что не уверена, что это правда.
– Это как-то связано с его убийством? – спрашивает Бирк. – Вы знали, что Томасу Хеберу угрожала смерть?
– Боже упаси… – выдыхает Лиза. – Я не знала ни о чем таком… Не думала, что Томасу следует кого-либо опасаться, честное слово…
– Хорошо, пусть не ему, – говорит Бирк. – Но ведь речь шла о какой-то угрозе. Какой и кому?
Она молчит.
– Ну хорошо… – продолжаю я. – Томас Хебер пишет еще об одном респонденте, шестнадцать ноль один… – Пытаюсь разглядеть ее реакцию, но это сложно. Не похоже, чтобы этот номер о чем-либо ей говорил. – И этот шестнадцать ноль один как будто проинформировал Томаса о том же, что и вы, но ваши сведения в чем-то расходились… Вы в чем-то ошибались, навели Томаса на ложный след, да?
Лиза смотрит на нас с полуоткрытым ртом. Она как будто удивлена, но чем? Тем ли, что я ей только что сообщил, или тем, что слышит это от нас… Непонятно, насколько нова для нее эта информация.
– То есть вы не знаете, кто такой шестнадцать ноль один? – спрашиваю я. – Никогда о нем с Томасом не говорили?
– Нет, никогда.
– А в ваших кругах… – продолжает Бирк, – или как это назвать… в общем, среди ваших знакомых… никаких таких слухов не ходило?.. Я имею в виду то, что вы сообщили Томасу.
Молчание.
– Ну, хорошо… я понимаю это как «да», – резюмирует Бирк. – Это были разные версии одного и того же события или же речь шла о разном?
– Я…
Она замолкает.
– Расскажите нам все, – просит Бирк.
Лиза Сведберг качает головой.
– Не могу.
– Почему не можете?
– Потому что…
– Боитесь кого-то подставить? – догадываюсь я.
Она кивает.
– И кого же?.. Вы должны помочь нам, Лиза.
Женщина смотрит на меня. Я чувствую, как напряжение между нами нарастает, а потом она словно выплевывает:
– А зачем я, по-вашему, здесь сижу?
– Да я…
Она достает из кармана мобильник, читает сообщение.
– Боже мой… – Поднимается с дивана. – Мне пора идти.
– Что, прямо сейчас? Но вы не можете…
– Я должна.
Она собирает вещи.
– Не уходите, пожалуйста… – Голос Бирка звучит умоляюще.
Лиза решительно качает головой.
– Послушайте, в Роламбсховспарке чрезвычайное происшествие. Один из моих друзей серьезно ранен… – Она кивает на диктофон. – Это я оставляю вам. – Быстро направляется к двери. – Только не отдавайте его Гофману…
– Как нам найти вас в случае чего?
Не оборачиваясь, она называет адрес в Бандхагене. Я успеваю записать его.
Потом хлопает входная дверь – и Лиза Сведберг исчезает.
Не оставляя никакой надежды на то, что когда-нибудь появится здесь снова.
Его оттеснили к одному из деревьев на краю площади.
На Юнатане куртка с капюшоном, и этого вполне достаточно. Когда в крови пульсирует столько адреналина, да еще в сочетании с амфетамином, любой холод нипочем.
На одной руке Юнатана кастет, другая сжимает бенгальскую свечу. Народу на площади, пожалуй, многовато. Он бросает бенгальскую свечу в копа неподалеку, та приземляется возле его массивных ботинок. Юнатан успевает заметить коллегу копа, метнувшегося в его сторону. Секунда – и слева обрушивается удар. Следующий приходится Юнатану между лопаток.
Он оборачивается. По какой-то непонятной причине шлема на голове полицейского нет, он валяется под их с Юнатаном ногами. Дубинка взмывает в воздух и опускается. Плечо Юнатана обжигает страшная боль – уж не перелом ли? Коп молотит как мельница. Юнатан выбрасывает вперед руку с кастетом, но попадает в щит.
Однако в следующий момент полицейский подается назад. Кто-то бьет его в спину – раз, потом еще раз. Он теряет равновесие и падает. Юнатан успевает отскочить в сторону.
Из-за спины копа появляется Эби. Его лицо скрыто маской, Юнатан узнает приятеля по одежде, в которой тот был в Халлунде. В прорези маски блестят знакомые глаза. Эби бросается на копа, прижимает его к дереву. Дубинка падает на землю.
– Фашистская гадина… – шипит Эби.
В глазах копа ужас. Левая рука нащупывает кобуру.
Эби отскакивает в сторону – лицо копа бледнеет, глаза выпучены, рот разинут.
Когда раздается выстрел и Эби падает, Юнатан ничего не может сделать, даже упасть перед приятелем на колени. Он очень хотел бы, но нельзя – потому что тогда все откроется…
Слезы текут по щекам Юнатана, но и они никому не видны под маской.
Кристиан не понимает, что происходит. Он стоит всего в нескольких метрах, но ничего не видит. Все кругом кричит, бежит, дымится. Что-то вспыхивает, а потом полицейские набрасываются на одного из его друзей.
Один полицейский стоит, прислонившись к дереву. По какой-то причине его шлем валяется рядом, на земле. Полицейский держит щит так близко от лица, что тот покрылся испариной. Кристиан узнает Юнатана, рядом с ним кто-то еще.
Когда за спиной раздается выстрел, Кристиан оборачивается. На мгновение все вокруг замирает – тело бьется в агонии. Юнатан стоит рядом и смотрит.
У того, кто корчится на земле, только один глаз.
Никто еще ничего не понял, но, словно по воздуху, разнесся слух: один из полицейских в Роламбсхофспарке якобы застрелил демонстранта в глаз. Не выдержали нервы. Когда вооруженного человека окружает вопящая толпа, ничем хорошим это, как правило, не кончается.
Основную массу участников демонстрации составлял Радикальный антифашистский фронт, с одной стороны, и «Шведское сопротивление» – с другой. Площадь до сих пор усеяна листовками. Много раненых, то и дело на глаза попадаются мужчины и женщины с повязками вокруг предплечий и пластырями на лицах. Пострадали и несколько полицейских, в основном царапины. На снегу пятна крови, остатки ракет и бенгальских свечей.
В воздухе витает запах гари, но дым рассеялся. Машины «Скорой помощи» выстроились в ряд. Пока медики занимаются демонстрантами, полицейские не спускают глаз с тех и других, а журналисты снимают и записывают. В стороне испуганная кучка любопытствующих. Где-то среди них Лиза Сведберг.
Мы с Бирком всего лишь зрители: наблюдаем за всем этим с другого конца парка.
– Ты видел?
– Я видел, – отвечает Бирк.
На снегу лежит красно-черно-белый флаг антифашистского фронта.
– Думаешь, его действительно застрелили в глаз? – спрашиваю я.
– В глаз или куда еще – теперь начнется черт знает что… Вспомни Гётеборг.
– Тогда мне был двадцать один год.
Бирк смотрит на меня удивленно:
– Правда?
– Я еще учился.
– И что, у вас об этом совсем не говорили?
– Говорили, конечно. Только сам я в этом не участвовал.
Бирк оборачивается, улыбается, показывая рукой в сторону дороги:
– Опять за нами этот «хвост»…
Там, припаркованная у тротуара, маячит знакомая «Вольво».
– Теперь они даже не прячутся.
Нащупывая в кармане диктофон, спрашиваю себя, какие еще сюрпризы готовит нам эта штука.