– Хочу новую кофеварку, – отвечаю я на вопрос Сэм. – Моя совсем износилась. У меня ведь до сих пор та, которая была тогда… я так и не обзавелся другой… И… снова быть с тобой.
Сам не понимаю, как из меня это вырвалось. Было ли это правдой? Сэм лежит на диване напротив, а я смотрю на нее и теперь уже не знаю, чего хочу: быть с ней сейчас или повернуть время вспять и начать все сначала? Это разные вещи, но я не могу развести их по сторонам; не сейчас, во всяком случае.
– Ты уже со мной, – говорит Сэм.
– Правда?
– Ну… если тебе этого действительно хочется.
– Я и сам не знаю, чего мне хочется, – отвечаю я, – но ты нужна мне, это точно.
– Это лучшее, что я от тебя когда-либо слышала.
Вдыхая морозный воздух, я чувствую, как в носу покалывают микроскопические льдинки. Мостовые покрыты сверкающей прозрачной коркой. До Рождества остается неделя, но праздничная суматоха разразится дня через три-четыре.
Петляя по улицам Кунгсхольмена в северном направлении, я вспоминаю, как оно обычно бывает на Рождество. Сэм права – есть вещи, о которых ностальгировать не стоит; но сейчас это свыше моих сил. И я вспоминаю елку у бабушки Элы и дедушки Артура, а потом, когда дедушку уничтожил альцгеймер, – наши праздники в Салеме. Накануне смерти дедушка Артур отказывался входить в лифт, принимая его за газовую камеру, и нам с Мике приходилось тащить его по лестнице на восьмой этаж.
Каждый год в это время мама и папа – как и многие родители в Салеме – брали небольшой кредит на подарки детям, который любой ценой силились вернуть уже в первом квартале. Что же касается рождественского Гнома, для Мике он перестал существовать раньше, чем для меня. Демонстрируя красный колпак и белую бороду, хранившиеся в гардеробе от елки до елки, брат смеялся над моей наивностью.
Накануне того Рождества, когда Гном перестал существовать, я услышал доносившийся из-за закрытой двери мамин голос:
– К чему все эти сложности? Лишние расходы, кредит, стресс… а потом мы говорим ему, что подарки принес Гном! Разве это не глупость? Ребенок должен знать, что это сделали мы, что это мы его любим, а не какой-то Гном.
– Но ребенку только пять лет, и ему нужна сказка. Рождественский Гном – знак того, что чудеса происходят каждый день.
– Никакого Гнома не существует…
– Потише, пожалуйста, – прошептал папа. – Рано или поздно мальчик это поймет, нам нет необходимости прилагать к этому усилия.
– Да, это так.
Но и в тот раз, как обычно оно и бывало, победила мама. Вселенная оказалась беднее и проще, чем я думал. И я, маленький дурачок, еще долго сокрушался по этому поводу.
В участок я прибываю раньше Бирка и спрашиваю себя, насколько поздно он вчера засиделся за диктофонными записями. Похоже, достаточно поздно, чтобы проспать. Я набираю его номер и, пока идут сигналы, просматриваю почтовые ящики.
Направляясь к принтеру забирать распечатанное письмо, думаю о нашем разговоре с Бирком. Каким образом Хебер контактировал с респондентом 1601? Неужели навещал его дома? Нет, не похоже. Использовал телефон, электронную почту или… как там говорил Бирк… дымовой сигнал? Все возможно.
В отделе в этот час тихо, если не считать звуков, не зависящих от человеческого присутствия в этих стенах. Чуть слышное жужжание из вентиляционного отверстия накладывается на компьютерный гул. В одной из комнат непонятно для кого вещает радио. В буфетной бубнит телевизор.
На экране все тот же рождественский ролик. Трое детей – две девочки и мальчик – будят пузатого дядю с бородой, мирно почивающего в лесной избушке. Одна из девочек садится на него верхом, в то время как другие поливают лицо несчастного холодной водой. Следующий кадр – нога бородача. Она вздрагивает.
Я читаю распечатку. Очередное распоряжение начальства, касающееся временной реорганизации полиции. Бросаю листок в мусорную корзину и поднимаю глаза на экран.
Бородач вскакивает с лежанки, словно его долбануло током. Сидевшая на нем девочка отлетает к стенке. Мужчина тяжело дышит, озирается по сторонам, словно не понимая, где находится. Сейчас он до боли напоминает мне меня самого.
Я возвращаюсь в свою комнату и постепенно погружаюсь в свои мысли. Думаю об угрозе Олауссона, постепенно переключаясь на дело об ограблении на Торшгатан.
Возвращаясь в буфетную за чашкой кофе, я нахожу телевизор все так же включенным. Но вместо Санта-Клауса на экране лидер Центральной партии. Одетая в безупречный деловой костюм и блузу с открытым воротом, дама восседает в темно-бордовом кресле. Она рассуждает о каких-то традициях и улыбается, словно, кроме нее и камеры, ничего в мире не существует.
– Как тебе наши доморощенные нацисты? – раздается за спиной знакомый голос.
Я поворачиваюсь. Бирк кивает на экран.
– Предпочитаю рождественские ролики, – отвечаю я. – Почему ты не берешь трубку, когда тебе звонят? Собственно, во сколько ты встал сегодня?
– Я вообще не ложился. Я здесь со вчерашнего вечера, если не считать вылазок в бар и больницу.
Бледное как мел лицо и темные круги под глазами не оставляют сомнения в том, что сказанное – чистая правда.
– Тебе надо выспаться, – говорю.
– Не указывай, что мне делать, – огрызается Бирк, наливая себе кофе. – Пока ты развлекался дома с подружкой, я за тебя работал.
– И что ты делал в больнице?
– Навещал Эби Хакими.
– Это еще кто?
– Тот, кому наш замечательный коллега всадил пулю в глаз. – Он делает глоток из чашки, морщится. – Черт… чуть теплый.
– Зачем же ты к нему ездил?
– Затем, что он знал, из-за чего убили Хебера. Более того – ему было известно, кто станет следующим.
– Что ты сказал?
– Пойдем выйдем, – говорит Габриэль вместо ответа. – Нам лучше поговорить в машине.
– Но…
– С какой стати я должен этим заниматься? У тебя нет других дел в участке? У меня есть…
– Мне тоже есть чем здесь заняться.
– И?..
– Но на сегодня я сделал все. Ты – нет?
– Нет.
– Жаль.
Я молчу, хотя должен бы сказать что-то еще. Мы спускаемся в гараж, садимся в машину Бирка.
– Я использовал кое-какие функции в диктофоне… – Тот взвешивает на ладони знакомую темно-синюю штуку. – Вырезал самое важное, чтобы не тратить времени понапрасну. Полная запись хранится в надежном месте. Если захочешь ее прослушать, я предоставлю тебе такую возможность.
Он заводит мотор. Я проваливаюсь в дрему, но не более чем не мгновенье. Чувствую, как сон обволакивает меня, подобно ватному одеялу.
– Я устал, – говорю я.
– Взбодрись. – Бирк выруливает из гаража навстречу холодному дневному свету.
– Куда мы едем?
– Без понятия. Куда-нибудь, где есть вода. Она хорошо освежает мысли.
Щелчок – на заднем плане кто-то разговаривает. Потом что-то похожее на дверной колокольчик. Смех, далее голос Томаса Хебера.
– Ну, – говорит он, – теперь, как мне кажется, он включился.
– Кажется? – переспрашивает другой, женский голос.
– Он включился.
– У меня нет никакого желания повторять все с самого начала.
– Не волнуйся. Ты же знаешь, что ничего никому не должна. Мы прекратим все это, когда захочешь.
– Да, я знаю.
Если верить «полевым заметкам», это март, первая встреча Хебера с Лизой Сведберг. Они сидят в кафе, неподалеку от его дома. Голос Лизы звучит настороженно.
Где-то поблизости звонит мобильник. Сигнал – музыка из вестерна «Хороший, плохой, злой». Хебер спокоен, собран. Слова льются сплошным убаюкивающим потоком – как у ведущего какой-нибудь ночной радиопрограммы. И эта манера хорошо согласуется в моем сознании с его красивым, правильным лицом.
– До тебя не так просто было добраться, – говорит он.
– Да, мне так спокойнее.
– Но почему?
– Несколько лет тому назад я имела серьезные проблемы с полицией.
– Но от этого все это выглядит еще более подозрительным.
– Понимаю, но это уже второй момент… Я не загадываю так далеко.
Звенит фарфор. Потом кто-то шумно втягивает в себя напиток – кофе или чай.
– Ты ведь тоже как будто был с AFA? – спрашивает она.
– Да, был.
– И почему отошел от них?
– AFA хорош для радикальной тактики. Когда «Шведские демократы» выходили на площадь, AFA забрасывал их подожженными бенгальскими свечами. Но против того, чем стали «Шведские демократы» сегодня, эти методы бесполезны… Хотя, – добавляет он, – еще вопрос, кто из нас прав, я или AFA… Просто я изменился, постарел. Возможно, все дело в этом.
Короткий смешок – ее.
– Сколько же тебе лет? – спрашивает она.
– Тридцать пять, а тебе?
– Двадцать шесть, но я почему-то чувствую себя старше… И так оно было, сколько себя помню.
– И это связано с моим первым вопросом, – отвечает он. – Я хотел начать с того, как ты пришла в автономное общественное движение.
Раздается щелчок – диктофон выключается.
Над ухом раздается голос Бирка:
– Дальше разная чушь… О родителях из среднего класса, обывательской экономической политике… дискриминации по половому и классовому признакам и так далее… Первое интервью, во всяком случае, не слишком интересное. Если ты не социолог, я имею в виду.
– И все-таки это удивительно, – замечаю я.
– Что?
– Слышать его голос.
– Ах вот ты о чем… Да… Следующий кусок совсем короткий, самый конец первого интервью.
Голоса на заднем плане стихают. Где-то включают радио, последние известия.
– Мне пора, – говорит Лиза Сведберг. – У меня встреча с приятелем.
– Да, конечно, – отвечает Хебер.
– Ты удовлетворен?
Теперь ее голос звучит не так, как в начале записи. Вместо напряжения и подозрительности – покладистость, желание угодить. Так разговаривают с хорошим знакомым или другом.
– Этого я сейчас сказать не могу, – отвечает Хебер. – Я должен еще раз прослушать интервью.