Смерть перед Рождеством — страница 25 из 51

– Хочу новую кофеварку, – отвечаю я на вопрос Сэм. – Моя совсем износилась. У меня ведь до сих пор та, которая была тогда… я так и не обзавелся другой… И… снова быть с тобой.

Сам не понимаю, как из меня это вырвалось. Было ли это правдой? Сэм лежит на диване напротив, а я смотрю на нее и теперь уже не знаю, чего хочу: быть с ней сейчас или повернуть время вспять и начать все сначала? Это разные вещи, но я не могу развести их по сторонам; не сейчас, во всяком случае.

– Ты уже со мной, – говорит Сэм.

– Правда?

– Ну… если тебе этого действительно хочется.

– Я и сам не знаю, чего мне хочется, – отвечаю я, – но ты нужна мне, это точно.

– Это лучшее, что я от тебя когда-либо слышала.

* * *

Вдыхая морозный воздух, я чувствую, как в носу покалывают микроскопические льдинки. Мостовые покрыты сверкающей прозрачной коркой. До Рождества остается неделя, но праздничная суматоха разразится дня через три-четыре.

Петляя по улицам Кунгсхольмена в северном направлении, я вспоминаю, как оно обычно бывает на Рождество. Сэм права – есть вещи, о которых ностальгировать не стоит; но сейчас это свыше моих сил. И я вспоминаю елку у бабушки Элы и дедушки Артура, а потом, когда дедушку уничтожил альцгеймер, – наши праздники в Салеме. Накануне смерти дедушка Артур отказывался входить в лифт, принимая его за газовую камеру, и нам с Мике приходилось тащить его по лестнице на восьмой этаж.

Каждый год в это время мама и папа – как и многие родители в Салеме – брали небольшой кредит на подарки детям, который любой ценой силились вернуть уже в первом квартале. Что же касается рождественского Гнома, для Мике он перестал существовать раньше, чем для меня. Демонстрируя красный колпак и белую бороду, хранившиеся в гардеробе от елки до елки, брат смеялся над моей наивностью.

Накануне того Рождества, когда Гном перестал существовать, я услышал доносившийся из-за закрытой двери мамин голос:

– К чему все эти сложности? Лишние расходы, кредит, стресс… а потом мы говорим ему, что подарки принес Гном! Разве это не глупость? Ребенок должен знать, что это сделали мы, что это мы его любим, а не какой-то Гном.

– Но ребенку только пять лет, и ему нужна сказка. Рождественский Гном – знак того, что чудеса происходят каждый день.

– Никакого Гнома не существует…

– Потише, пожалуйста, – прошептал папа. – Рано или поздно мальчик это поймет, нам нет необходимости прилагать к этому усилия.

– Да, это так.

Но и в тот раз, как обычно оно и бывало, победила мама. Вселенная оказалась беднее и проще, чем я думал. И я, маленький дурачок, еще долго сокрушался по этому поводу.

* * *

В участок я прибываю раньше Бирка и спрашиваю себя, насколько поздно он вчера засиделся за диктофонными записями. Похоже, достаточно поздно, чтобы проспать. Я набираю его номер и, пока идут сигналы, просматриваю почтовые ящики.

Направляясь к принтеру забирать распечатанное письмо, думаю о нашем разговоре с Бирком. Каким образом Хебер контактировал с респондентом 1601? Неужели навещал его дома? Нет, не похоже. Использовал телефон, электронную почту или… как там говорил Бирк… дымовой сигнал? Все возможно.

В отделе в этот час тихо, если не считать звуков, не зависящих от человеческого присутствия в этих стенах. Чуть слышное жужжание из вентиляционного отверстия накладывается на компьютерный гул. В одной из комнат непонятно для кого вещает радио. В буфетной бубнит телевизор.

На экране все тот же рождественский ролик. Трое детей – две девочки и мальчик – будят пузатого дядю с бородой, мирно почивающего в лесной избушке. Одна из девочек садится на него верхом, в то время как другие поливают лицо несчастного холодной водой. Следующий кадр – нога бородача. Она вздрагивает.

Я читаю распечатку. Очередное распоряжение начальства, касающееся временной реорганизации полиции. Бросаю листок в мусорную корзину и поднимаю глаза на экран.

Бородач вскакивает с лежанки, словно его долбануло током. Сидевшая на нем девочка отлетает к стенке. Мужчина тяжело дышит, озирается по сторонам, словно не понимая, где находится. Сейчас он до боли напоминает мне меня самого.

Я возвращаюсь в свою комнату и постепенно погружаюсь в свои мысли. Думаю об угрозе Олауссона, постепенно переключаясь на дело об ограблении на Торшгатан.

* * *

Возвращаясь в буфетную за чашкой кофе, я нахожу телевизор все так же включенным. Но вместо Санта-Клауса на экране лидер Центральной партии. Одетая в безупречный деловой костюм и блузу с открытым воротом, дама восседает в темно-бордовом кресле. Она рассуждает о каких-то традициях и улыбается, словно, кроме нее и камеры, ничего в мире не существует.

– Как тебе наши доморощенные нацисты? – раздается за спиной знакомый голос.

Я поворачиваюсь. Бирк кивает на экран.

– Предпочитаю рождественские ролики, – отвечаю я. – Почему ты не берешь трубку, когда тебе звонят? Собственно, во сколько ты встал сегодня?

– Я вообще не ложился. Я здесь со вчерашнего вечера, если не считать вылазок в бар и больницу.

Бледное как мел лицо и темные круги под глазами не оставляют сомнения в том, что сказанное – чистая правда.

– Тебе надо выспаться, – говорю.

– Не указывай, что мне делать, – огрызается Бирк, наливая себе кофе. – Пока ты развлекался дома с подружкой, я за тебя работал.

– И что ты делал в больнице?

– Навещал Эби Хакими.

– Это еще кто?

– Тот, кому наш замечательный коллега всадил пулю в глаз. – Он делает глоток из чашки, морщится. – Черт… чуть теплый.

– Зачем же ты к нему ездил?

– Затем, что он знал, из-за чего убили Хебера. Более того – ему было известно, кто станет следующим.

– Что ты сказал?

– Пойдем выйдем, – говорит Габриэль вместо ответа. – Нам лучше поговорить в машине.

– Но…

– С какой стати я должен этим заниматься? У тебя нет других дел в участке? У меня есть…

– Мне тоже есть чем здесь заняться.

– И?..

– Но на сегодня я сделал все. Ты – нет?

– Нет.

– Жаль.

Я молчу, хотя должен бы сказать что-то еще. Мы спускаемся в гараж, садимся в машину Бирка.

– Я использовал кое-какие функции в диктофоне… – Тот взвешивает на ладони знакомую темно-синюю штуку. – Вырезал самое важное, чтобы не тратить времени понапрасну. Полная запись хранится в надежном месте. Если захочешь ее прослушать, я предоставлю тебе такую возможность.

Он заводит мотор. Я проваливаюсь в дрему, но не более чем не мгновенье. Чувствую, как сон обволакивает меня, подобно ватному одеялу.

– Я устал, – говорю я.

– Взбодрись. – Бирк выруливает из гаража навстречу холодному дневному свету.

– Куда мы едем?

– Без понятия. Куда-нибудь, где есть вода. Она хорошо освежает мысли.

* * *

Щелчок – на заднем плане кто-то разговаривает. Потом что-то похожее на дверной колокольчик. Смех, далее голос Томаса Хебера.

– Ну, – говорит он, – теперь, как мне кажется, он включился.

– Кажется? – переспрашивает другой, женский голос.

– Он включился.

– У меня нет никакого желания повторять все с самого начала.

– Не волнуйся. Ты же знаешь, что ничего никому не должна. Мы прекратим все это, когда захочешь.

– Да, я знаю.

Если верить «полевым заметкам», это март, первая встреча Хебера с Лизой Сведберг. Они сидят в кафе, неподалеку от его дома. Голос Лизы звучит настороженно.

Где-то поблизости звонит мобильник. Сигнал – музыка из вестерна «Хороший, плохой, злой». Хебер спокоен, собран. Слова льются сплошным убаюкивающим потоком – как у ведущего какой-нибудь ночной радиопрограммы. И эта манера хорошо согласуется в моем сознании с его красивым, правильным лицом.

– До тебя не так просто было добраться, – говорит он.

– Да, мне так спокойнее.

– Но почему?

– Несколько лет тому назад я имела серьезные проблемы с полицией.

– Но от этого все это выглядит еще более подозрительным.

– Понимаю, но это уже второй момент… Я не загадываю так далеко.

Звенит фарфор. Потом кто-то шумно втягивает в себя напиток – кофе или чай.

– Ты ведь тоже как будто был с AFA? – спрашивает она.

– Да, был.

– И почему отошел от них?

– AFA хорош для радикальной тактики. Когда «Шведские демократы» выходили на площадь, AFA забрасывал их подожженными бенгальскими свечами. Но против того, чем стали «Шведские демократы» сегодня, эти методы бесполезны… Хотя, – добавляет он, – еще вопрос, кто из нас прав, я или AFA… Просто я изменился, постарел. Возможно, все дело в этом.

Короткий смешок – ее.

– Сколько же тебе лет? – спрашивает она.

– Тридцать пять, а тебе?

– Двадцать шесть, но я почему-то чувствую себя старше… И так оно было, сколько себя помню.

– И это связано с моим первым вопросом, – отвечает он. – Я хотел начать с того, как ты пришла в автономное общественное движение.


Раздается щелчок – диктофон выключается.

Над ухом раздается голос Бирка:

– Дальше разная чушь… О родителях из среднего класса, обывательской экономической политике… дискриминации по половому и классовому признакам и так далее… Первое интервью, во всяком случае, не слишком интересное. Если ты не социолог, я имею в виду.

– И все-таки это удивительно, – замечаю я.

– Что?

– Слышать его голос.

– Ах вот ты о чем… Да… Следующий кусок совсем короткий, самый конец первого интервью.

* * *

Голоса на заднем плане стихают. Где-то включают радио, последние известия.

– Мне пора, – говорит Лиза Сведберг. – У меня встреча с приятелем.

– Да, конечно, – отвечает Хебер.

– Ты удовлетворен?

Теперь ее голос звучит не так, как в начале записи. Вместо напряжения и подозрительности – покладистость, желание угодить. Так разговаривают с хорошим знакомым или другом.

– Этого я сейчас сказать не могу, – отвечает Хебер. – Я должен еще раз прослушать интервью.