Паулю Гофману.
– Гофман, – говорю я. – Всюду он.
– Похоже, – отвечает Бирк. – Дальше в записи этот голос не встречается, но страшно похож.
– Что он там в таком случае делает?
– Бог его знает. Лиза Сведберг говорила, что Гофман следует за ней по пятам. Правда, это было после убийства Хебера.
– Да, я тоже именно так ее и понял. – Я кошусь на диктофон, как будто жду, что он разрешит наши сомнения и разложит все по полочкам. – А это что за запись?
– Эта сделана уже в ноябре. Между ноябрем и маем ничего нет.
Мы паркуемся на Хорнсбергской набережной, в Кунсгхольмене, у самой воды. Здесь тихо, почти безлюдно. Пустые автомобили выстроились в ряд вдоль улицы. На другом берегу Карлсбергский замок. Бирк меняет позу на сиденье. Он выглядит довольным, можно сказать, умиротворенным. Кладет ладонь на диктофон и нажимает Play.
Далее голос Хебера. Он говорит быстро, поднеся диктофон к губам. Похоже, он чем-то напуган или же кто-то стоит рядом с ним и подслушивает.
– Она звонила утром. – Хебер задыхается, бормочет: – Чего-то боится, как мне показалось. Не знаю, что там у нее произошло и произошло ли вообще что-нибудь… – Короткая пауза. – Последнее интервью мы сделали в мае, и у меня накопилось много вопросов. Но на этот раз она позвонила сама и предложила встретиться. С ней что-то произошло, я понял это сразу… – Снова пауза. – Хотя, возможно, мне померещилось.
Раздается треск, все стихает. Наконец появляется она. Я отчетливо слышу звук поцелуя. Это интервью начинается как и остальные: Хебер задает вопросы и слушает ответы, на этот раз необыкновенно многословные. Вроде все как и должно быть, но я замечаю одну странность: Хебер говорит как-то особенно осторожно, а она как будто горячится. Именно «как будто», как человек, сознательно игнорирующий то, что его волнует на самом деле.
– Что с тобой? – спрашивает Хебер. – По телефону ты была другой. Ты хотела мне что-то сказать?
– Нет, ничего, – отвечает она.
– Неправда. Я тебе не верю.
– Почему не веришь?
– Потому что я знаю, как ты ведешь себя, когда чего-то избегаешь.
– Нет, не знаешь.
Сейчас мне хотелось бы видеть выражение лица Лизы Сведберг. Она вздыхает, щелкает зажигалкой.
– Я здесь услышала кое-что… что меня насторожило…
– Что?
Она молчит.
– О’кей, – говорит Хебер. – От кого ты это услышала?
– От одного знакомого из RAFа.
– Я его знаю?
– Вряд ли.
– Это мужчина или женщина?
Нет ответа.
– Ну хорошо… Когда он тебе об этом рассказал (или она рассказала)?
– Сегодня утром. Мы сидели в кафе «Каиро», а потом ушли оттуда.
– Ты хорошо знаешь этого человека?
– Нет, но я ему верю.
– То есть ты хочешь сказать, что то, что услышала от него, правда?
– Именно… Но дело в том, что… что именно поэтому я и не могу тебе это рассказать.
– Я не могу настаивать, – отвечает Хебер. – Я не вправе что-либо от тебя требовать… Но мне показалось, что ты сама хотела поговорить со мной об этом.
– Да, хотела… – Лиза Сведберг переходит на громкий шепот. – Именно поэтому я и позвонила тебе… Но… я не знаю, могу ли я…
– Чего ты не знаешь?
– Насколько далеко простирается наш с тобой договор о неразглашении.
– Бесконечно далеко, – отвечает Хебер, без видимого желания в чем-либо ее убеждать. – Даже если ты признаешься в совершении тяжкого преступления, твои слова не выйдут за пределы этой комнаты. Только одно может толкнуть меня на нарушение нашего договора: возможность предотвратить преступление, которое иначе будет совершено со стопроцентной вероятностью. Но даже в этом случае я ничего никому не должен. Я исследователь, и у меня свои задачи. Так что наш договор о неразглашении можно считать в принципе нерушимым.
– Ты уверен? Ты действительно сможешь держать язык за зубами, если узнаешь о том, что готовится преступление?
– Это то, о чем ты хотела мне рассказать?
Молчание. Потом голос Хебера:
– Да, я уверен. Даже в этом случае я никому ничего не скажу.
– Есть основания полагать, – говорит Лиза Сведберг, – что одному человеку угрожает опасность. Это всё. Я не знаю, кто он и когда это должно произойти.
– И этот человек, которому угрожает опасность, стоит по другую сторону баррикад, как ты выражаешься?
– Да. Отношения между группами сейчас предельно натянуты. Внутри RAF образовалась фракция… даже не фракция, а кучка людей, которые обособились от остальных.
– Сколько их?
– Около десяти человек. Если больше или меньше, то ненамного. Но непосредственно в этом замешаны три или четыре человека.
Она шумно выдыхает, как человек, только что совершивший предательство.
– Итак, эти люди обособились от основной группы, – повторяет Хебер.
Окно открывается с легким стуком. В динамиках слышится приглушенный городской шум. Щелкает зажигалка – на этот раз решительно. Лиза Сведберг затягивается, выдыхает дым. Хебер подносит диктофон ближе к ее губам.
– Они рассуждают как экстремисты, – слышится шепот Лизы. – Говорят, что каждый, кто состоит в RAF, должен иметь оружие. Огнестрельное оружие, я имею в виду. Бейсбльные биты, кастеты и тому подобное у нас уже есть.
Она делает затяжку.
– И сами они, конечно, уже обзавелись им, – это голос Хебера.
– Думаю, да. Сама я, правда, ничего такого не видела, но слышала от других.
– Интересно, готовы ли они пустить его в ход? Правые группировки всегда бряцали оружием без всякого стеснения. Дефилировали перед школами и в предместьях со шведскими флагами и с автоматами наперевес. В целях пропаганды, разумеется… При этом никто не ожидал, что они пустят его в ход. На это даже они не способны, по крайней мере в подавляющем большинстве. Что, если так оно и с вашими RAF-овскими группировками?
– Насчет двоих или троих из них я точно могу сказать: они способны.
– И ты не знаешь, кому угрожает опасность?
– Понятия не имею.
Лиза Сведберг делает подряд несколько затяжек. Внизу на улице истошно сигналит машина. Раздаются громкие голоса, сливающиеся затем в сплошной крик.
– Но это, должно быть, видный деятель? – осторожно спрашивает Хебер.
– Не знаю. Однако думаю, что не особенно видный, но и не самый незаметный. Независимо от того, о какой организации мы говорим, второе было бы бессмысленно, а первое слишком сложно. Высокопоставленные персоны обычно имеют хорошую охрану… где у тебя пепельница?
– У меня ее нет. Обычно в таких случаях я предлагаю гостям блюдце… Сейчас принесу.
Хебер встает, шаркает ножка стула. Затем открывается дверца шкафа. Лиза Сведберг затягивается еще раз, потом еще… Блюдце звенит, когда она ставит его на подоконник.
– Собственно, мне плевать, если одним наци станет меньше, – говорит она. – Ничего не имела бы против. И чем выше будет его статус, тем лучше. Прости, но я… я их ненавижу. Однако это будет началом катастрофы. Помнишь сентябрьский марш «Шведской партии», когда народ забрасывал их водяными бомбами? В результате симпатии к ним только возросли.
Хебер молчит, она тоже. На заднем плане – негромкий звук, будто кто-то постукивает ногтем по стеклу.
– Хочешь еще поговорить о наци? – слышится голос Лизы.
– Я сам не могу понять, чего хочу, – отвечает он.
– Я не об этом… Можешь выключить эту штуку?
– Конечно, – отзывается Хебер, но на этот раз с заметной настороженностью. – Но зачем?
– Потому что я думаю заняться с тобой сексом – и не думаю, что это нужно записывать.
Хебер смеется:
– Последнюю фразу я вырежу.
Раздается щелчок – запись заканчивается.
– Следующий кусок совсем короткий, – говорит Бирк, – но, похоже, самый важный. Если, конечно, она говорит правду… Запись сделана в первых числах декабря, если я не ошибаюсь.
Его мобильник вибрирует. Габриэль читает сообщение на дисплее.
– Черт…
– Что такое?
– Этим мы займемся позже… сначала запись.
В центре города жизнь насыщеннее, теснее – как будто низко нависшее небо уплотняет краски и звуки. Мимо снуют автомобили. Мир пребывает в шатком равновесии, вот-вот готовом взорваться.
Что-то трещит и щелкает, а потом звук становится приглушенным, словно доносится из-под ватного одеяла. Похоже, Хебер засовывает диктофон в карман пальто. Единственное, что теперь слышно, – скрип снега под подошвами его ботинок.
Внезапно из фоновых шумов проступает еще один такой же звук. Он усиливается, словно движется навстречу. И когда оба звука становятся одинаково громкими, раздается голос Лизы Сведберг:
– Привет. Есть сигареты?
– Нет, к сожалению.
– Черт, мои закончились.
– Можем купить.
– Понимаешь… Нам с тобой не нужно было вот так встречаться…
– Почему?
– Я разговаривала со своими после нашей с тобой последней беседы… они считают, что я стала задавать слишком много вопросов… Да и у меня самой такое чувство, будто кто-то сидит у меня на хвосте… Не нравится мне все это – ни наши с тобой встречи, ни даже эта анонимность.
– Тогда, может, пойдем ко мне в студию?
– А что это изменит?
– Ну… возможно, так оно будет безопаснее для тебя? – Судя по голосу, на этот раз Хебер обеспокоен не на шутку. – Узнала что-нибудь новое?
– Возможно.
– А сама угроза… то, что должно случиться, я имею в виду… это до сих пор актуально?
– Да.
– И… когда?
– Не знаю.
– Кто он? – Молчание. – Можешь назвать имя?
Зеленая лампочка на диктофоне мигает, в динамиках треск. Потом на заднем плане сигналит автомобиль.
– Мартин Антонссон, – говорит Лиза.
– Тот, который обычно со «Шведскими демократами»? – Последнее звучит без какой-либо заметной эмоции, как сухая констатация факта. – Но почему?
– Я знаю того, кто может рассказать тебе об этом больше.
– И кто же это?