Смерть перед Рождеством — страница 29 из 51

На диване подушка и покрывало, там кто-то спал. На полу, между книжным шкафом и ночным столиком, лежит Лиза Сведберг. На ней просторная блуза, без бюстгальтера, тренировочные брюки и толстые шерстяные носки. Уставленные в потолок глаза закрыты. Блуза пропиталась кровью, сквозь ткань на груди просматриваются три пулевых отверстия.

Рядом с Лизой Сведберг сидит на корточках наш старый знакомый.

– А, это вы… – Гофман поднимается нам навстречу. – Прошу простить за грубость, но какого черта вы здесь делаете?

Пока Бирк сбивчиво излагает предысторию нашего появления в квартире Лизы Сведберг, Гофман недоуменно крутит головой, как будто не может вспомнить, куда положил свою шляпу.

– Когда поступил звонок? – спрашивает его Габриэль.

– Четверть часа назад. Почтальона насторожил запах в подъезде. Домохозяйка – маленькая параноидальная ведьма, она и сообщила в полицию. Ларссон и Лейфби решили, что и им есть здесь чем поживиться, поэтому тоже подъехали. Хотя их район, кажется, Худдинге…

– Именно Худдинге, – подтверждает Бирк. – Так это Ларссон и Лейфби увидели ее первыми?

– Они. – Гофман разминает свои музыкальные пальцы, прячет руки в карманы.

– Застрелена. – Бирк переводит взгляд на Лизу Сведберг. – Тремя выстрелами в упор.

– Похоже на то.

Гофман обходит тело кругом, и мне кажется, что вместе с ним движется вся комната.

– Три попадания, по крайней мере. Нужно поискать, нет ли в квартире других пуль. – Он вытаскивает из кармана правую руку, изображает пальцами пистолет: – Один, два, три… Похоже, он стоял где-то здесь.

– На пороге отпечатки обуви, – говорит Бирк.

– Да? – Гофман вскидывает голову, как будто голос Бирка пробуждает его из глубокого раздумья. – Возможно, возможно… Из револьвера, похоже, да? Гильз я, во всяком случае, не вижу.

– Убийца мог подобрать их и унести с собой, – говорю я.

– Возможно, но в таком случае он располагал массой времени, что редко бывает с убийцами на месте преступления.

– У нее не было ни малейшего шанса.

– Как оно обычно и бывает с жертвами преднамеренного убийства.

– Надо опросить соседей, – предлагаю я. – Что, если кто-нибуь из них что-нибудь слышал…

– Да… – рассеянно соглашается Гофман и достает из кармана мобильник. – Такое вполне возможно… Криминалисты уже в пути.

– Позовите Маркстрёма и Халла, – советует Бирк.

– Разве они не из округа Сити?

– Они опрашивают соседей лучше всех. И сейчас оба на службе.

Гофман прикладывает трубку к уху. Представляется невидимому собеседнику Давидом Сандстрёмом из округа Сёдер.

– Черт знает что… – бормочет Бирк.

– Она что, жила здесь? – спрашиваю я.

– Перед тем как ты подошел, она говорила, что постоянно меняет квартиры. Постоянного жилья у Лизы Сведберг не было. Последнее время она жила здесь, у девушки по имени Аннели Лунден. Та как будто уехала надолго и путешествует где-то в Восточной Азии. Мы, конечно, проверим, но похоже на правду. Кроме Лунден, у Лизы была подруга на Дёбельнсгатан, у которой она время от времени ночевала. Я наводил справки и о семье самой Сведберг, но узнал не так много. Родители, во всяком случае, живут в Сёдертэлье. Собственно, сама она родом оттуда.

– А список правонарушений?

– Ничего примечательного, – отвечает мне Бирк. – Всё по мелочи: нанесение материального ущерба, нарушение общественного порядка и все в таком духе… Незаконная угроза в адрес члена «Шведской партии» – вот самое серьезное, что я там видел.

Пока Бирк говорит, Гофман расхаживает по квартире, бормоча себе под нос. Что он ищет, остается для нас загадкой. Потому что если Гофман и решается произнести что-то вслух, то никогда не договаривает фразы.

– Она сама впустила убийцу, – замечаю я. – То есть Лиза Сведберг была дома, он позвонил в дверь, и она открыла. С большой долей вероятности она его знала.

– Похоже, – соглашается Бирк. – И не только знала, но и доверяла ему. Круг таких знакомых не должен быть особенно широким.

– Нет, к счастью, – подает голос Гофман, который стоит на пороге кухни и смотрит на заставленную мойку. – К счастью, круг радикальных антифашистов довольно узок.

– Радикальных антифашистов? – переспрашивает Бирк. – Вы уверены, что это они?

Гофман молчит. Я оцениваю на глаз размер пулевых отверстий в груди Лизы Сведберг.

– Черт бы подрал этих криминалистов, – ругается Бирк. – Когда они наконец приедут?

Вопрос можно считать риторическим. Мне хочется похлопать Габриэля по плечу, потому что сейчас он явно в этом нуждается.

– Наберитесь терпения, – говорит Гофман. – Они в пути.

Бирк молчит, я тоже. Фраза сэповца повисает в воздухе.

– Интересно, а почему она спала на диване? – спрашиваю я. – Ведь если эта Лундин в отъезде… почему Лиза Сведберг не спала в ее постели?

– Наверное, так ей больше нравилось, – отвечает Бирк, – кто знает…

– Поскольку здесь мы с вами все закончили, – объявляет Гофман и становится между мной и Габриэлем, – предлагаю перебраться в мою машину.

– А мы закончили? – Предложение Гофмана вызывает у меня недоумение. – Я, к примеру, хотел бы осмотреть здесь все, что мне интересно, а вы нет?.. Ну… пока здесь не собралось слишком много народу.

– Я здесь на своей машине, – говорит Бирк.

– Я знаю, – отзывается Гофман уже из прихожей. – Но в моей лучше музыка.

* * *

– Грустная история с этой Сведберг и Хебером, – замечает Гофман, выруливая на Бандхаген. – Очень, очень печальная…

Его «Вольво» маленькая и компактная, с чрезвычайно удобным задним сиденьем. В салоне прохладно, я чувствую себя помещенным в уютную капсулу. Краем глаза наблюдаю мелькающие за окном пейзажи. Вдыхаю едва слышный аромат дорогой мужской парфюмерии. Рация отключена, вместо нее салон полнит печально-приглушенный голос Боба Дилана. She looked so fine at first, but left looking just like a ghost…[37]

– Куда мы едем? – спрашивает Бирк.

– Я еще не решил. – Гофман останавливается: на светофоре красный свет. – В машине хорошо думается, а это то, что нам сейчас нужно.

– Это ваша машина? – интересуюсь я.

– Я хотел бы, чтобы это было так, – вздыхает Гофман. – Хотя… кроме меня, ею почти никто не пользуется.

– Так это, оказывается, вы… следуете за нами по пятам?

– Да, я.

Гофман переводит взгляд с дороги на зеркальце заднего вида. В его глазах мелькает искра сожаления, как у человека, сделавшего вынужденное признание. Но определить, насколько это искренне, невозможно. Похоже, он из тех, для кого сама жизнь не более чем игра.

– К сожалению, – продолжает он, – это так.

– А кто в машине VEM триста двадцать семь?

– Коллега.

– Как его зовут?

– Не его, а ее, – поправляет Гофман. – Ирис.

– И где она сейчас?

– Отсыпается после ночного дежурства, насколько мне известно.

– На вилле Мартина Антонссона? – спрашиваю я.

Светофор переключается с желтого на зеленый. Гофман спокойно выруливает на перекресток и забирает вправо. Мы движемся в северном направлении. На какую-то долю секунды в кронах деревьев мелькает белый купол «Эрикссон-Глоба»[38].

– Совершенно верно, – подтверждает Гофман. – На вилле Мартина Антонссона.

– Но зачем? – слышу я недоуменный возглас Бирка.

– Что «зачем»?

– Зачем вам все это нужно?

– Кое-кто из нашей конторы усомнился в том, что вы целиком и полностью передали нам дело Хебера.

Гофман улыбается – во всяком случае, в уголках его глаз появляются чуть заметные морщинки. Они довольно лукавые, но не оставляют неприятного чувства, совсем напротив. Поскольку свидетельствуют о завидной склонности встречать жизненные трудности с улыбкой на устах.

– И то, что я вижу, к сожалению, лишь подтверждает их опасения, – заканчивает он.

– Раз уж мы заговорили об этом… – Бирк вытаскивает из кармана диктофон и подносит его к правой щеке Гофмана. – Вы должны это услышать.

Сэповец косится на маленькую темно-синюю штуку.

– Боюсь, я уже знаю, что там, – говорит он. – Интервью с Лизой Сведберг, не так ли?

Бирк отнимает диктофон от его уха.

– Нет, я имел в виду не это. – Взгляд Гофмана мелькает в зеркальце заднего вида. – С удовольствием послушаю, так будет лучше для всех нас… А где еще хранятся эти файлы?

– Только в диктофоне, – отвечает Бирк. – Но я сделал нарезку, выбрал самое важное… Послушайте, особенно последний файл… Это не Хебер и не Лиза… Там то, что мне удалось вытащить из Эби Хакими перед тем, как он умер.

Гофман берет диктофон и прячет в кармане брюк.

– Эби Хакими, как же… – бормочет он. – Печальная, очень печальная история, как я уже сказал.

Незаметно для меня он переменил музыку, теперь в салоне вместо Боба Дилана поют «Бич бойз». Как я ни стараюсь следить за его руками, все время упускаю из вида самое главное. Как будто Гофман владеет искусством отводить от них глаза.

– Откуда вы знаете, что на этом диктофоне? – спрашиваю я. – Как-никак это конфиденциальный разговор между исследователем и респондентом.

– Конфиденциальный… – повторяет Гофман, как будто вкладывает в это слово какое-то особенное значение. – Даже не знаю, с чего начать…

– С того, откуда на диктофоне ваш голос, – подсказывает Бирк. – Вы как будто разговаривали с Лизой Сведберг по телефону?

– Да, – небрежно бросает Гофман, мысли которого, похоже, заняты выбором места машины на многополосной трассе. – Пожалуй, начну с этого.

И он рассказывает нам историю, которая местами представляется нам не вполне правдоподобной, но ожидать от Гофмана большего было бы слишком наивно.

* * *

Все началось в один из дней февраля, когда Гофман скучал у себя кабинете.

Он всегда был человеком движения, которому лучше думалось в машине или во время пешей прогулки. Сидение в четырех стенах раздражало его. Возможно, поэтому он и воспринял поступившую бумагу как проклятье. В ней Гофмана уведомляли о назначении на новое задание, спущенное свыше от не пожелавшего назваться лица. Задание заключалось в сборе информации и всего, что касается шведских леворадикальных группировок.