– А кто убил Томаса Хебера? – спрашиваю я.
– Интересный вопрос, – отвечает Гофман. – Но ответа на него мы пока не знаем. Вам известно, что шестилетний мальчик по имени Йон Тюрелль с высокой долей вероятности видел убийцу. Мы показывали ему фотографии предполагаемых преступников и лишь напрасно потратили казенные деньги. Коллеги полагают, что сама попытка того стоила, но я с ними не согласен.
Еще одна зацепка – нож, пропавший из подвесного ящика в кафе «Каиро». Гофман уверен, что именно он послужил орудием убийства.
– Но чисто технически у нас нет никакой привязки, потому что нет самого ножа. Имя того, кто им воспользовался, также неизвестно, но можно предположить, что это тот, кто взломал замок на входной двери кафе «Каиро». Возможно, даже весьма вероятно, что злоумышленник – человек в кафе посторонний. Во всяком случае, он хочет казаться таковым. Еще одна проблема состоит в том, что в ту ночь из кассы кафе пропали тысяча двести пятьдесят крон.
– Может, самое обычное ограбление? – предположил Бирк.
– Обычное или инсценированное… похоже, этот случай распалил интернет-аудиторию больше, чем они рассчитывали… Обязательно существует кто-то, кому все известно… Кому-то другому, не нам.
– Я был в «Каиро», – говорю я. – Они не сказали мне про деньги.
– Наверняка просто не хотели навлекать на себя лишние подозрения. У нас с этим местом давние и более тесные связи.
Мы сворачиваем на Хорнсгатан, где между магазинами снуют усталые люди с тяжелыми сумками.
– Шопинг, шопинг и еще раз шопинг… – Гофман кивает в сторону угрюмой толпы и снова поворачивается к нам. – Итак, мы можем предположить следующую цепь событий. В конце ноября Лиза Сведберг узнала о готовящемся покушении на некое лицо или какой-то другой угрозе. Источником информации, по-видимому, послужил Эби Хакими. Обеспокоенная, Сведберг чувствовала необходимость переговорить с кем-нибудь, кто сможет повлиять на ситуацию. И пошла к Хеберу, поскольку к тому времени у респондентки и исследователя установились достаточно доверительные отношения. К несчастью, об этом узнал кто-то из заинтересованных в том, чтобы покушение состоялось. Возможно, кто-то из их рядов, как там принято выражаться.
– Из радикальной группировки внутри RAF, о которой говорила Сведберг, – подсказал я.
– Да, но дайте договорить… Итак, они заподозрили, что Хебер намерен перевоплотиться из пассивного исследователя в активного и ответственного гражданина и заявить о готовящемся преступлении в полицию. И заставили его замолчать навсегда. После этого у злоумышленников возник законный вопрос: от кого Хебер мог об этом узнать? Логика подсказывала им искать среди своих, и таким образом определилась следующая жертва: Лиза Сведберг. А чтобы полиция не заподозрила, что между этими двумя убийствами есть связь, они решили на этот раз использовать огнестрельное оружие. Возможно, даже знали, что слежка за Лизой Хебер временно прекращена, но это вряд ли. Ведь о слежке было известно только мне, Ирис и еще одному человеку. Так что это можно считать случайностью.
– Но есть еще один человек, которому было известно о готовящемся покушении, – добавляю я. – Это респондент шестнадцать ноль один. Если верить «полевым запискам» Хебера, конечно…
– Да. – Гофман рассеянно кивает. – Если только так…
– А у вас есть основания сомневаться в правдивости его записей? – спрашивает Бирк.
– Не более чем в других документах такого рода. Ведь кое о чем Хебер умолчал… об отношениях со Сведберг, например…
– И вам известно, кто этот шестнадцать ноль один? – спрашиваю я Гофмана.
– Нет.
– Полагаете, ему известен ответ на наш главный вопрос?
– Не уверен, – отвечает он.
Перед нами мост Вестербрун, на светофоре красный свет. Я встречаю взгляд Гофмана. Агент как будто спокоен и уверен в себе, но я знаю, что это маска.
I’ve been in this town so long that back in the city I’ve been taken for lost and gone and unknown for a long, long time…[42]
– Но почему Антонссон? – спрашивает Бирк.
– Он финансировал враждебные им группировки, такие как «Шведское сопротивление» или «Народный фронт». Он старше их… сколько ему сейчас… сорок с лишним? Он занимался акциями в первой половине девяностых, потом удачно продал их – подыграл случай – и стал экономически независим… Так или иначе, сегодня Антонссон – мужчина средних лет, у которого денег в избытке, а времени тратить их явно недостаточно. Кроме того, он активный расовый идеалист и наци-культуртрегер и преуспел на этом поприще не меньше, чем в спекуляциях на финансовом рынке. Устранив Мартина Антонссона, антифашистский фронт не просто уменьшил бы финансовые вливания в казну противоположного лагеря, но уничтожил бы важную фигуру в нацистском движении, всегда уделявшем много внимания символике и музыке. Антонссон – не просто политик, он идеолог и мозговой центр, а значит, чрезвычайно важная мишень для левых экстремистов.
…it’s all an affair of my life with the heroes and villains…[43]
– Эби Хакими, – задумчиво произносит Бирк. – Должно быть, это был он.
Гофман поднимает брови.
– Что… «он»?
– Это он выкрал диктофон, – поясняет Бирк. – Она говорила, что получила его от кого-то, но не думаю, что это так. Она сама его взяла… И диктофон – привязка Эби Хакими к Хеберу.
– Да… – соглашается Гофман. – Пожалуй…
– Когда вы что-то говорите, не поймешь, озвучиваете ли вы то, что действительно думаете, или прямо противоположное, – говорю я Гофману.
– Сам не знаю, – отвечает тот. – Прошу прощения…
Светофор переключается на зеленый.
Мы паркуемся у ворот полицейского участка на Кунгсхольмене. Трое мужчин в зимних пальто – можно подумать, это отец с двумя сыновьями вышел из машины.
– Думаю, здесь мы расстанемся. – Взгляд Гофмана холоден и серьезен. – Дальше вы будете заниматься своими делами, а я – своими. И все, что впредь дойдет до вас касательно дела Хебера, будете передавать нам с Ирис.
– Да, – соглашаюсь я. – Да, хорошо.
Высоко в небе, словно вынырнув из облака, появляется какая-то большая птица и исчезает вдали над водой. У нее длинные крылья, я слежу за ее мягкими, плавными движениями. Странное чувство: я будто переношусь в параллельный мир.
Гофман задумчиво смотрит на машину:
– Опять забыл снять «мигалку»… Что ж, не в первый раз, ничего удивительного…
IIILike A Ghost*[44]
Между тем температура упала с минуса пятнадцати до двадцати, а потом и до двадцати пяти. Сколько бездомных собак и кошек замерзает насмерть в стокгольмских подворотнях? Одновременно ходит слух о приближении снежного шторма, который Шведский институт гидрологии и метеорологии уже окрестил «Эдит». «Эдит» движется из западной части России, фронт ее ширится. По приблизительным оценкам, двадцать первого декабря скорость ветра в шведской столице будет достигать тридцати семи метров в секунду. Вечерние газеты следят за продвижением «Эдит». Они вспоминают зимние штормы прошлого, самые разрушительные из них. Город затаил дыхание. Об «Эдит» спорят в прямом эфире. Метеорологи и пресс-секретари спасательных служб не рекомендуют припозднившимся рождественским гулякам выходить на улицу раньше понедельника двадцать третьего.
Между тем атмосфера в управлении также накаляется. Смерть Эби Хакими взбудоражила СМИ и общественность. Полицейский, всадивший пулю демонстранту в глаз, но в большей степени – его начальство, вплоть до центральной администрации, оказались на линии перекрестного огня. Министр юстиции, прервавший визит в Великобритании, чтобы взять ситуацию под контроль, начал с соболезнований, а кончил, как и следовало ожидать, с объявления демонстрантов «жестокими экстремистами» и комплиментов в адрес «наших эффективных полицейских».
Что касается меня, сегодня, вечером шестнадцатого декабря, я сижу на стуле лицом к лицу с папой в квартире, где некогда вырос, в Салеме. Мама ушла праздновать с так называемыми коллегами, оставив теперь уже совершенно беспомощного отца на мое попечение.
Тому, кто впервые видит нас с папой вместе, не сразу бросится в глаза внешнее сходство. Но оно, несомненно, есть: в слегка загибающемся книзу кончике носа, в форме бровей, несколько косой улыбке. Наконец, в нашей общей манере держать за ушко чайную чашку.
На телевизионном экране лидер христианских демократов поздравляет сограждан с Рождеством. Внешне он больше похож на вице-директора какого-нибудь сомнительного предприятия, нежели на политика, но его голос успокаивающе действует на папу.
– Пойду лягу, пожалуй, – говорит папа. – Я устал… Пока ты целый день развлекался с приятелями в школе, я здесь, знаешь ли, работал.
Голос у папы теперь не такой чистый, как во время нашего последнего телефонного разговора. Теперь он откровенно мямлит. Более того – вчера вечером он снова заговорил со мной как с ребенком.
– Тебе ведь весело в школе? – спрашивает он.
– Я никогда там особенно не веселился, папа, – отвечаю я, – ты это знаешь.
Он не отвечает. Вместо этого переводит взгляд на чашку с чаем, как будто вспомнив о ней, и делает глоток.
Лидер христианских демократов рассуждает о важности семьи в нашей жизни и благословенном рождественском вечере, когда самые близкие друг другу люди собираются за общим столом под сверкающей огнями елкой. Традиция – естественная человеческая потребность, говорит лидер. Особенно важная в свете общественного кризиса, о котором нам ежедневно говорят статистические сводки Института социологии.
Перевожу взгляд с экрана на сложенную газету на краю стола. «Дети из семей мигрантов изолированы от внешней среды», – гласит заголовок на первой странице.
«Дети из семей национальных меньшинств подвергаются мощному давлению со стороны родственников, – пишет журналист. – Об этом нас информируют исследователи из Института социологии. Цель – по возможности ограничить влияние европейской культурной среды. Представители антирасистских организаций подвергают критике как выводы, так и исходные предпосылки ученых».