– Ты читал? – спрашиваю я папу, постукивая пальцем по передовице.
Он не отвечает. Переспрашивать я не решаюсь, и мы пьем чай. Мне хочется проглотить таблетку «Собрила», но я держусь.
Я должен завязать – попытаться, по крайней мере. Но спина уже взмокла от пота, мне жарко, руки дрожат. Чтобы отвлечься, я помогаю папе прополоскать зубную щетку и выдавить на нее трехцветную полоску пасты. С чисткой зубов папа справится сам, это он помнит. Я представляю себе противного червяка, который копошится в его голове, прорывая в мозге ходы – зияющие пустоты папиной памяти.
Я укладываю его в постель, хотя мама и говорила, что это лишнее. Потом гашу светильник, желаю папе спокойной ночи, осторожно закрываю дверь и усаживаюсь на стуле напротив спальни, как это обычно делает мама, когда папа отдыхает.
Я вспоминаю себя маленького и Мике, как мы с ним сражаемся пластмассовыми мечами и прикрываемся такими же щитами, и из глаз сами собой текут слезы.
Кристиан поднимается по лестнице, держась за стенку – перед глазами все плывет, – и не заметив как, вдруг оказывается на диване в гостиной.
– Сколько лет этому дивану? – спрашивает он Микаэля, из последних сил делая вид, будто ничего не произошло. – Он стоит здесь сколько себя помню.
– Не знаю, – Микаэль не сводит глаз с мобильного телефона. – Черт его знает, сколько ему лет.
– Что у тебя? – спрашивает Кристиан, понизив голос и кивая на мобильник.
– Сообщение от Йенса.
По спине Кристиана пробегает дрожь. Йенс – один из немногих, чье имя нагоняет на него страх.
– Чего он хочет?
– Интересуется Лизой Сведберг, – отвечает Микаэль. – Думает, я знаю того, кто ее убил.
Кристиан смотрит на свои руки, поднимает глаза:
– А ты их знаешь?
Микаэль пожимает плечами. Улыбается. Его глаза блестят.
Воспоминания накатывают на Кристиана волной, возвращают в прошлое, почти детство, в Хагсэтру. Микаэль уже тогда знал, чего хочет, и уверенно лавировал между автомобилями на стоянке в Салеме. Той зимой его стаж в молодежном движении был около двух месяцев, а у Кристиана – месяц, и то неполный. Микаэль не сомневался, что нашел себя, чего нельзя было сказать о Кристиане.
Кристиан обрил на голове волосы. Несколько дней ходил сам не свой, прежде чем решился на это. Он сделал это в ванной, вечером, когда родителей не было дома. Место густой белокурой шевелюры занял колючий «ежик». Кристиану полегчало, как будто он освободился от чего-то или стал чище.
Микаэль носил под курткой футболку с надписью «Скрюдрайвер». Кристиан же давно не помнил, куда забросил свою. Он достал сигарету и щелкнул пластиковой зажигалкой со шведским флагом.
Микаэль остановился возле одной из машин, темного «БМВ», и плюнул на капот. Вскоре Кристиан услышал характерный звук – это его друг ключом проводил глубокую царапину по лаковой поверхности. Он делал это уверенно, с наслаждением. Потом перешел к следующей машине, и к следующей… Пока не вспыхнули прожекторы и у входа не мелькнула чья-то черная тень.
Они пустились наутек: первым – Микаэль, Кристиан за ним. Была зима, поздний вечер, им обоим по пятнадцать лет. До шестнадцатилетия Кристиану оставалось полгода, Микаэлю – два месяца.
Спустя несколько дней они опять появились в Салеме, хотя уже там не жили. Прослышали о новом поставщике спиртного, который брал дешевле, чем Оливер или кто-либо другой в Хагсэтре. Путь, конечно, неблизкий, но оно того стоило. Когда возвращались назад, завернули на парковку: Микаэлю захотелось взглянуть, стоят ли там до сих пор те машины.
Машины все еще были там. От темноты отделилась тень, потому другая, третья…
– Это они… Чертовы сопляки…
Надо ж было им с Микаэлем так подгадать… Ну что стоило появиться здесь минутой-другой позже?
Микаэль бросился наутек, ноги Кристиана будто приросли к земле. Все, на что хватило сил, – нырнуть в темный провал между двумя домами. Здесь они его и нагнали. Тело навсегда запомнило их всесокрушающие, градом сыплющиеся удары, и вкус крови на губах, и треск сломанных ребер.
Кристиан кричал. Ребята схватили не того, но какое это имело значение? Когда его пнули в голову, в глазах потемнело. Земля был такой холодной под его обритой головой, и так обидно было умирать пятнадцатилетним…
Прошло много времени, но Кристиан ничего не забыл. И то, как Микаэль прятался в темном переулке, предоставив ему принять весь удар на себя. Кристиан не сердился на друга, хотя мог бы.
На стене у Микаэля висит афиша с портретом Чарльза Мэнсона и надписью: Do something witchy to let the world know that you were there[45]. Микаэль сделал ее сам, хотя и утверждает, что получил от кого-то в подарок. На календаре двадцать восьмое мая, три часа дня. По радио сообщили об ограблении банка. Трое мужчин скрылись с места преступления в машине в направлении Макселандера.
С тех пор минуло четыре месяца. Дышать уже не больно, но Кристиан до сих пор хромает. И эти кошмарные сны, они до сих пор преследуют его. Равно как и страх. К Йенсу Мальму та организация не имела никакого отношения. Обыкновенная молодежная группировка с весьма неопределенными задачами и без намека на внутреннюю дисциплину. Со временем она изжила себя, переросла в нечто большее. И это хорошо, полагал Йенс Мальм, что Микаэль узнал, как создается «с нуля» политическая организация. И, добавил он, если Микаэлю некомфортно, то стоит только сказать…
Но им обоим было комфортно. Как-никак с той ночи минуло четыре месяца.
Они раздавали листовки. На площади в Шеррторпе, в Скарпнэке, у входа в метро, в Якобсберге. В Урминге и Густавберге. В Сольне, Дандерюде, Йердете.
И они были не одиноки. На других площадях и улицах города так же стояли десятки их товарищей. Впервые в жизни Кристиан чувствовал себя частью некоего единого целого. И ощущал его – этого целого – мощь.
– Знаю я их или нет – это не играет никакой роли, – ответил Микаэль на вопрос Кристиана. – Куда важней, что ты о них ничего не знаешь.
– Но почему? – удивился Кристиан.
– Потому что я не хочу лишних неприятностей.
– Но ведь это я выкрал для тебя нож.
– Только потому, что я не мог одновременно находиться в двух местах, – объяснил Микаэль. – Ведь я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. – Лицо Микаэля сделалось печальным. – Я не хотел, но был вынужден сделать это, пойми… Мы оба были вынуждены.
– Конечно, я все понимаю, – сказал Кристиан и тотчас убедился в том, что так оно и есть.
– Так было нужно. – Микаэль словно уговаривал сам себя. – Я понятия не имею, откуда она могла узнать…
– А ты уверен, что она знала?
– Я слушал запись на диктофоне. И этот чертов Хакими тоже знал… – Он усмехнулся. – Но здесь за нас все сделали копы.
«Все кончено» – осознание этой истины накрыло Кристиана холодной волной. Ему было плохо, и скрывать это не оставалось сил. Хотелось отпустить тело на свободу… Закричать, броситься на землю и корчиться в судорогах.
– Все началось с Хебера, – продолжал Микаэль. – Это он рассказал обо всем Хакими и этой… Сведберг. Но откуда он сам мог это узнать?
– Ну… мало ли мы болтаем. Нам приходится все вопросы решать на ходу.
– Да. – Он отложил мобильник. – Это все тот черт, который спер диктофон. – Взгляд Микаэля стал непроницаемым, холодным. – Мы приняли все меры предосторожности… как могла произойти утечка?
Микаэль встал, несколько раз прошелся по комнате. Теперь он окончательно превратился в непредсказуемого параноика. Кристиан делал все, чтобы успокоить его, но безрезультатно. Больше всего ему сейчас хотелось уйти из этой квартиры.
Но в этот момент его осенило.
– Постой, а откуда тебе известно про Хебера? – спросил он Микаэля.
– Ты больше не доверяешь мне?
Голос Микаэля сорвался, повисла пауза.
– Речь не об этом…
Некоторое время Микаэль будто мучился какими-то сомнениями, а потом вдруг выпалил:
– Он звонил мне… Хебер…
– И ты ответил?
– Из какого-то долбаного телефонного автомата… Я не знал, что это он. – Микаэль остановился возле окна. – Черт знает что… Скоро об этом узнает весь город.
– И чего хотел от тебя Хебер? – спросил Кристиан.
– Хебер? Он сказал, что ему все известно.
– Что именно ему было известно, про Антонссона? Но как… черт возьми? Это знали только ты да я… да еще Юнатан.
Микаэль покачал головой:
– Думаю, он знал не только про Антонссона… И Юнатан, утечка снова произошла через него… Нет, речь не об Антонссоне.
Микаэль как будто хотел сказать что-то еще, но осекся.
– Я думаю, что это Юнатан стащил диктофон, – тихо добавил Кристиан.
– Я тоже, – согласился Микаэль. – Но у меня нет доказательств. Юнатан не единственный, кто тогда остался у меня на ночь.
Кристиану вдруг стало душно и с новой силой потянуло на улицу.
– Мы должны покончить с этим, – сказал он.
Полгода назад, летом, у Юнатана был день рождения. Ему исполнялось двадцать два года. Он был с ними вот уже три года, после вечеринки в Салеме, где его заприметил Кристиан.
– Мы создали организацию с нуля, – говорил Кристиан Юнатану. – Сейчас мы сильнее, чем когда бы то ни было. Мы изменим Швецию.
И Юнатан не устоял перед искушением и всем своим существом старался принять главную истину: нация превыше индивида. Его проверяли, испытывали. Он проклинал свою мягкотелость. Стоял перед зеркалом, вытягивался в струнку, словно таким образом вырывая себя из повседневности. И внушал себе новые идеи, будто инъецировал их малыми дозами.
А в июне позвонила женщина, сказала, что хочет пригласить его на вечеринку. На самом деле речь шла об избиении некоего еврея – выходца из Польши или что-то около того. Он якобы участвовал в групповом изнасиловании молодой женщины и теперь был заперт в офисе какой-то страховой конторы в Чистагалериан в ожидании справедливого наказания.