Наконец отчаяние окончательно взяло верх над всеми страхам и накрыло его с головой, словно стеклянной крышкой.
Ю.А.: Это Юнатан. Мы можем встретиться?
Э.Х.: Зачем?
Ю.А.: Я не могу так…
Э.Х.: А ты попробуй. В чем дело?
Ю.А.: До меня дошли слухи, что вас разоблачили.
Э.Х.: Что за слухи, ты о чем?
Ю.А.: О покушении на Мартина Антонссона.
(Молчание)
Ю.А.: Эй!
Но ответа Юнатан так и не дождался.
Чертов идиот Эби… Неужели он не понял, что значило для Юнатана с ним связаться?
Юнатан удалял его эсэмэски по мере поступления. Какого черта он еще может сделать? Где-то в пространстве между этими сообщениями мелькала его настоящая жизнь, полная сомнения и страха.
Он связался с Кристианом: нет ли новостей насчет Антонссона? Ничего. Потом объявилась Ирис. Возле некоей еврейской школы были замечены деятели «Шведского сопротивления», как будто разведчики. Ирис просила объяснить этот в высшей степени подозрительный интерес, и Юнатан опроверг предположения о готовящемся теракте. Три дня спустя школу атаковали «наци», написали «Еврейские свиньи» и «1488» на фасаде.
Когда Ирис позвонила в следующий раз, Юнатану пришлось оправдываться. Он сказал, что был неверно проинформирован.
Спустя несколько недель возобновилась переписка с Эби.
Ю.А.: Ну что, подтвердилось насчет Антонссона?
Э.Х.: Да.
Ю.А.: И?..
Э.Х.: Как ты об этом узнал?
Ю.А.: Неважно. Ты можешь помешать этому?
Э.Х.: Нет.
Ю.А.: Почему нет?
Э.Х.: Потому что так надо.
Ю.А.: Ты говорил кому-нибудь, что я знаю?
Э.Х.: Ты сумасшедший? Меня вышвырнут за предательство, если только узнают о том, что я с тобой переписываюсь.
Последнее сообщение от Эби Юнатан перечитывал снова и снова. Он не знал, что на это ответить. Он не питал к Эби ненависти. Просто Юнатан ненавидел дело, за которое борется Эби.
Он позвонил Ирис, попросил денег. Но в обмен она потребовала новую информацию, а Юнатану предложить было нечего. Отчаяние и страх снова взяли над ним верх, пока сквозь их толщу не пробилась одна-единственная, в сущности простая мысль: надо просто дать этому случиться. Он уже сделал то, что мог, но Эби считает, что «так надо», и переубедить его невозможно.
На собрании и последующих праздниках в Эншеде Кристиан держался рядом с Юнатаном и выглядел мрачным, даже когда бывал пьян.
– Что случилось? – спросил его Юнатан.
– Ничего… это… нет, ничего.
– Узнал что-нибудь новое?
– Насчет чего?
Юнатан покраснел, как всегда теперь бывало, когда тема разговора прямо или косвенно касалась его предательства.
– Насчет Антонссона, – ответил он.
Кристиан, медленно кивнув, поставил банку с пивом в раковину.
– Его охраняют, ничего не получится.
Юнатан стоял в ванной перед зеркалом; нос почти зажил. Из-за закрытой двери доносились крики, смех. Его приятели подбадривали друг друга перед контрдемонстрацией.
Одиночество – самая страшная вещь на свете, но Юнатан крепился.
А инструкции Кристиана только помогали ему, создавая хоть какую-то видимость порядка среди воцарившегося в голове Юнатана хаоса.
Однако он припозднился. Если возвращаться в Халлунду, точно не придется спать. И Юнатан попросился остаться на ночь.
– Конечно. – Кристиан похлопал его по плечу. – Ты ведь один из нас, Юнатан. С каждым днем ты нравишься мне все больше. Занимай диванчик на кухне, до тебя там ночевали многие.
Там, на кухонном столе возле диванчика, Юнатан и нашел эту темно-синюю штуку. А потом лежал и слушал записанные на диктофон два голоса, мужской и женский. И когда женщина произнесла имя Эби, он вздрогнул.
Некоторое время Юнатан недоуменно пялился на диктофон. Потом пришло решение, в котором он почему-то ни секунды не сомневался.
Последнее казалось ему потом самым удивительным.
Ю.А.: Возле качелей завтра в восемь утра. У меня есть кое-что для тебя.
Э.Х.: Что?
Ю.А.: Там узнаешь. Только приходи один.
Качели были первым, что пришло ему в голову. Уточнений не требовалось, что было удобно на случай, если сообщение попадется на глаза не тому, кому нужно. Но что-то здесь не стыковывалось. Юнатан ждал ответа Эби – его не было. Что означало это молчание? Он терялся в догадках.
Тем не менее покинул квартиру в Эншеде с диктофоном в кармане. Прикрывая за собой дверь, затаил дыхание.
21/12
Утром фрагменты вчерашних теледебатов просочились на страницы газет. Шеф полицейского управления оборонялся от «левоориентированного» юриста, утверждавшего, что смерть Эби Хакими – скорее результат превышения полномочий властей по отношению к народу, нежели оплошность полиции. Потом показывали любительскую съемку событий в Роламбсхофспаркене, где промелькнул и Эби Хакими, державший на угол транспарант. Где-то с краю кадра развевались сине-желтые флаги. Все это происходило до хаоса, в котором смешалось все: демонстрация с контрдемонстрацией, RAF со «Шведским сопротивлением»…
Между тем мы с Бирком прощались с Лизой Сведберг, смерть которой, в отличие от Эби Хакими, осталась почти не замеченной СМИ. Я спрашивал себя, где ее родители и как они отреагировали на известие об убийстве дочери. Хотя, возможно, это СЭПО приложило все усилия, чтобы все прошло как можно тише.
Но это опасная тишина, которая рано или поздно должна взорваться.
Мы с Бирком сидим перед телевизором с чашками кофе. На календаре суббота, и мне хочется домой. Но снаружи стоит такая мерзкая погода, что я ежусь от холода при одной только мысли о прогулке. Сегодня утром я добирался на работу на такси. Собственно, ветер несильный, но «минус двадцать пять по Цельсию» звучит убедительно само по себе. По коридору бродят невыспавшиеся и замерзшие воскресные полицейские – в утепленных куртках и пальто, с тяжелыми рюкзаками и сумками.
– Похоже, он не слишком опечален смертью Эби Хакими. – Бирк кивает на экран, где победно улыбается шеф полицейского управления. За кадром звучит возмущенный голос его оппонента. – Интересно, он нарочно хочет казаться таким?
– Думаю, да, – отвечаю я на вопрос Бирка.
– Чертов позер.
Он отпивает кофе.
На экране кадры архивной хроники, сентябрьские столкновения демонстрантов в Умео. Потом показывают марш «Шведской партии» в центре Стокгольма несколько недель спустя. Автомобильные колонны по обе стороны защищают демонстрантов от их возможных противников.
Бирк выключает телевизор. Я держу в руке тубус с таблетками.
– Хочешь принять? – Бирк кивает на «Халсидон».
Я вздрагиваю, словно сам не понимаю, как мог дойти до такого. Должно быть, я инстинктивно вытащил тубус из кармана.
Так же инстинктивно засовываю его обратно.
– Будь осторожен с этим, – предупреждает Габриэль. – Ты ведь не в аптеке его купил?
– Я их не пью, – отвечаю. – Просто мне спокойнее, когда они при мне.
Бирк молча встает и удаляется в свою комнату.
Я читаю показания мужчины, на щеке которого отпечаталось кольцо после потасовки на Васагатан, и отсылаю их дальше, на регистрацию и запись в учетную книгу. За окнами проезжает «Скорая», оглашая окрестности сиреной. Звонит телефон – я не отвечаю. Город замер в приближении «Эдит». «Сегодня звучит музыка шторма», – объявляет радио. «Ты буря» группы «Кардиганс», Бони Уолкер, «Штормовая погода» «Массив атак» и, конечно, «Харрикейн» и «Ответ унесет ветер» Боба Дилана. И я слышу: the eagle flies on Friday, and Saturday I go out and play…[54], когда открывается дверь и на пороге возникает Бирк.
– Почему ты не отвечаешь на звонки?
– Так это ты звонил?
– Пойдем в мою комнату.
Кабинет Бирка по площади такой же, как мой, но кажется больше. Письменный стол занимает меньше места, а забитые книгами и папками полки на стенах загораживают всю стену. Слабо ощущается знакомый парфюмерный запах. Бо`льшую часть пола покрывает темно-синий ковер, что, конечно, противоречит инструкциям. В углу – два горшка с какими-то комнатными растениями, чувствующими себя здесь, судя по всему, неплохо. В другом углу – плоский телевизионный экран, на котором мелькают кадры новостной программы.
– Не знал, что у тебя есть телевизор, – замечаю я.
На столе – стационарный телефон с мигающей красной лампочкой. Рядом лежит снятая трубка.
– Кто там? – Я киваю на аппарат.
– Оскар Сведенхаг. – Бирк закрывает за собой дверь, садится за стол и подносит трубку к уху. – Он подошел. Я включаю динамики.
Я устраиваюсь в кресле для посетителей – устаревшей версии того, что Бирк хотел поставить в моей комнате. Пожалуй, в использовании оно еще удобнее, чем кажется со стороны. В динамиках что-то трещит. На заднем фоне чуть слышно звенят колокольчики под звуки уютной рождественской песни: He knows if you’ve been bad or good, so be good for goodness’ sake[55].
– Так… – говорит Бирк, – давай, Лео, поздоровайся.
– О… а в чем, собственно, дело?
– Мне кажется… – Оскар как будто пытается собраться с мыслями, но голос его дрожит, как у человека, который только что кричал от страха. – Меня ведь никто больше не слышит, да?
– Только мы с Лео, – говорит Бирк.
– А… ваши диктофоны и все такое…
– Нет. – Бирк решительно мотает головой.
– Лео, – раздается голос Оскара, – когда ты пришел в «Каиро», я держал в руке форму для выпечки, помнишь? Что в ней было?
– Что за чушь? – недоумеваю я.
– Я всего лишь хочу проверить, что ты – это ты.
– Разве ты не узнаёшь мой голос?
– Отвечай, или я кладу трубку.
– Ну… пудинг как будто…