– Только не надо волноваться, – говорит Бирк, непонятно к кому обращаясь.
Правая рука Ирис безжизненно висит вдоль тела. Я вижу пулевое отверстие в рукаве ее пальто. Ирис дышит тяжело, прерывисто. Как, впрочем, и мужчина, который ее держит. Ирис ниже его ростом, поэтому ее затылок упирается ему в плечо. Она вырывается, крутит левой рукой, толкая его локтем между ребер, заставляя стонать и ерзать.
– Тихо ты… – бормочет мужчина и приставляет пистолет к виску Ирис. – Вы тоже, – обращается он к нам, поднимая голову.
– Хорошо, – отзывается Бирк, – мы будем вести себя тихо. Можешь рассказать, что здесь произошло?
Он качает головой из стороны в сторону. Дуло револьвера смотрит куда-то в пространство между мной и Бирком.
– Можешь…
– Заткни пасть, – обрывает он Бирка и еще крепче прижимает Ирис к себе.
Она поднимает здоровую руку, обхватывает его запястье, пытаясь ослабить хватку.
– Расскажи, что произошло, – повторяет Бирк. – Почему он лежит на полу? – кивает на Кристиана Вестерберга.
– Потому что он чертов предатель.
– Что же он такого сделал? – спашиваю я.
Мужчина замирает, поднимает бровь. Потом направляет револьвер на меня. У меня перехватывает дыхание.
– Это не я, – говорит мужчина. – Он сам застрелился.
– Почему он сделал это? – спрашивает Бирк.
– Заткни пасть! – снова кричит мужчина и переводит оружие на него.
– Ну и что мы теперь будем делать? – спрашивает Габриэль. – Как ты думаешь?
– Убирайтесь отсюда, – шипит мужчина.
– Но мы не можем, – отвечает Бирк. – Как мы уйдем без Ирис?
Тот трясет головой.
– Отпусти ее, – говорит Бирк. – И мы уйдем, обещаю.
– Вы будете стрелять.
– Нет.
Мужчина переводит взгляд то на меня, то на Бирка, словно пытается определить, кто из нас слабее. Кто будет дольше колебаться, прежде чем пристрелит его?
– Мы не будем…
Я обрываю фразу на полуслове, потому что Ирис начинает крутить головой и еще больше вжимается головой в его плечо. Она тянется губами к его шее. Я вижу, как ее зубы впиваются в мочку его уха.
Мужчина мотает головой, шипит, сжав челюсти. Но револьвер по-прежнему взведен. Его лицо становится мертвенно-белым, потом наливается кровью. Он задыхается от напряжения, отчаянно пытаясь сохранить над собой контроль.
Но кровь потоком течет ему в рот, бежит по подбородку и шее. Мужчина опускает взгляд на Ирис, собирается с последними силами. Потом сжимает левую руку в кулак и бьет Ирис по тому месту, где в нее попала пуля. Он обрушивает кулак с размаха, а затем давит на рану. Ирис вздрагивает всем телом, как будто от электрического разряда, стонет, не разжимая зубов. Мужчина ударяет еще раз, потом еще… Ирис стонет, третий удар лишает ее сил, и она отпускает его ухо. Выплевывает на пол кусочек его кожи в сгустке крови. Кричит.
– Назад, – шипит он. – Назад, к выходу…
– Что ты собираешься делать? – спрашивает Бирк.
– Назад…
– Мы отойдем; ты только скажи, что собираешься делать, – повторяет Бирк. – Нам не нужны сюрпризы.
– Я выйду.
– Что, на улицу?
– Да.
– В такую погоду? – Голос Бирка срывается. – Подумай хорошенько…
– Назад…
Теперь он кричит, изо рта тянется струйка слюны. Ирис висит в его объятьях, совсем ослабевшая, прислонив голову к его плечу. В волосах у нее кровь.
Мы отступаем на шаг назад, он делает три шага вперед. Обходит кровать и оказывается так близко от нас, что я могу разглядеть цвет его глаз. Мы с Бирком продолжаем пятиться. Выходим в гостиную, где лежит тело Кристиана Вестерберга. Его грудь усыпана осколками выбитого ветром стекла. В окружающем голову кровавом нимбе также блестят осколки.
Идущий впереди нас мужчина избегает смотреть на тело, и я почти физически ощущаю его напряжение.
– Спиной к телевизору… – командует он. – Спиной к телевизору…
Я поворачиваюсь, под ногами трещит стекло. Только сейчас начинаю чувствовать гуляющий по комнате ледяной ветер. Мужчина медленно отступает, толкая перед собой Ирис. Револьвер смотрит попеременно то на меня, то на Бирка.
– На чем вы сюда приехали? – спрашивает он. – Что за машина?
Второй вопрос мужчина почти выкрикивает, но мы медлим. Солгать или сказать правду в такой ситуации одинаково невозможно. Мы приехали сюда на машине Ирис, и это дает ему реальный шанс. Это вселит в него надежду, а значит, придаст смелости. Но как солгать вооруженному преступнику, который, помимо прочего, прикрывается заложницей, как щитом?
– «Вольво», – отвечает Бирк. – Номер VEM триста двадцать семь.
– Ключи… – Он протягивает руку.
– Мы не можем дать тебе их, – говорю я.
Дуло револьвера скользит к виску Ирис.
– Я прострелю ей голову.
Я встречаю ее взгляд.
– Дай ему ключи, – говорю я Ирис.
Ее лоб блестит. Белки глаз воспалены. Голова трясется.
Мужчина снова опускает на нее глаза, накрывает ладонью пулевое отверстие в рукаве ее пальто и сует в него палец.
Ирис хрипит. Ее глаза округляются, словно бы в удивлении, а левая рука судорожно нащупывает его запястье. Но она не в силах справиться с ним. Единственное, что ей остается, – по возможности контролировать дыхание. И Ирис с жадностью, как в приступе астмы, глотает воздух.
– Дай мне их! – кричит мужчина.
Она отнимает от него руку, шарит в кармане пальто и вытаскивает ключи. Мужчина берет их и продолжает движение к выходу, толкая Ирис перед собой. Затем останавливается, будто прислушивается к чему-то. Сквозь рев ветра пробивается песенка Джуди Гарланд про «маленькое Рождество».
В прихожей дверь на лестничную площадку открыта.
– Там есть кто-то еще? – спрашивает он. И повторяет, приставив пистолет к виску Ирис: – Там есть кто-то еще? Отвечайте!
– Нет, – говорю я.
Голос Джуди Гарланд звенит, как рождественские колокольчики.
Мужчина выходит в прихожую, поворачивается к нам, пятится… Шаг, еще шаг, потом еще… Ноги Ирис волочатся по полу. До входной двери остается совсем немного.
На мгновенье он пропадает из вида и появляется уже за порогом. За его спиной мелькает знакомая фигура. Длинные костлявые пальцы сжимают рукоять пистолета той же марки, что и в моей руке.
– Микаэль, – говорит Гофман, приставив оружие к затылку мужчины. – Рад, что мы снова встретились.
Тот меняется в лице: взгляд гаснет, становится пустым и угрюмым. Из тела словно выпускают воздух, и оно делается безжизненным, как тряпичная кукла. Все кончено. Когда Гофман забирает у него револьвер, Микаэль повинуется почти механически. Но при этом явно не без облегчения.
Он выпускает из рук Ирис, и она падает на пол. Бирк тут же срывается с места и склоняется над ней. Я стою в куче осколков, опустив пистолет и почти касаясь носком ботинка головы Кристиана Вестерберга, на губах которого видны следы пороха. Из отверстия в затылке вытекает кровь.
Между тем Микаэль лежит на животе на лестничной площадке, и Гофман застегивает на нем наручники. Микаэль тяжело дышит и моргает, и это всё.
Далеко впереди нас мелькают голубые огни «Скорой», увозящей Ирис в больницу в Сёдере. Я провожаю их глазами, устроившись на переднем пассажирском сиденье машины Гофмана. Позади меня сидит человек в наручниках, по бокам от него – Бирк и Дюреллиус, штатный полицейского из сёдерского участка. Дюреллиус оказался первым полицейским, которого удалось застать на месте. Ему пришлось совершить пешую прогулку от самого Рогсведа, что в такую погоду равнозначно подвигу. Вряд ли до сих пор ему приходилось иметь дело с преступниками, уличенными в чем-то более серьезном, чем ограбление уличного бутика. Тем более восхищает его невозмутимость.
Нас окружает конвой полицейских машин, одна впереди и две сзади, – как будто мы везем члена государственного совета. Сам виновник торжества уронил голову на грудь, пистолет Бирка упирается ему в ребра.
– Как себя чувствуешь, Микаэль? – спрашивает Гофман.
– Мое ухо… – стонет тот.
– Ничего, подлечим, – успокаивает его Гофман. – В конце концов, это всего лишь мочка… А кровотечение уже остановили.
Похоже, Микаэлю и в самом деле нужно в постель. Он бледен, но после убийства партийного лидера люди обычно выглядят намного хуже.
– Она что, действительно откусила ему мочку?
– Да, – отвечает на мой вопрос Бирк.
У Гофмана под пальто темно-серый костюм и белая рубашка с черным галстуком. Правда, волосы взъерошены, а не тщательно уложены, как обычно. За окнами свистит ветер, как будто мы сидим в салоне идущего на посадку аэроплана. И от этого мне плохеет еще больше.
– Как он там, кто-нибудь знает? – спрашиваю я. – Он жив?
– Его все еще оперируют, – отвечает Гофман, поднимая глаза к зеркальцу заднего вида. – Надеюсь, ты не очень расстроишься, если он выживет? – Это к Микаэлю.
Тот как будто его не слышит. Он вообще не обязан отвечать на наши вопросы, кроме тех, что касаются его имени и персонального номера. Хотя и в дальнейшем мы вряд ли узнаем обо всем этом больше, чем знаем сейчас.
– Кейсер, – говорит Гофман. – Странная фамилия. Ты не турок?
– Голландская, – объясняет Микаэль. – И она означает «император».
Он замолкает.
Поздно вечером я сижу в кабинете Бирка перед экраном телевизора. Мы ждем сообщений из Каролинской больницы о состоянии партийного лидера, но их нет, и я спрашиваю себя, что бы это значило.
Когда приедешь домой? – спрашивает Сэм в эсэмэске.
Скоро.
Я уже ложусь.
Постараюсь не разбудить тебя.
В интернете на «правых» блоках и форумах у Кейсера обнаруживается много единомышленников. Скрипшоты страниц с их выступлениями публикуются в центральных газетах, мелькают в новостных программах по телевизору.
– А ведь ты мог умереть, – говорю я Бирку. – Возле дома Вестерберга, когда с крыши свалилась плита.
– Ах, это… – Он морщит лоб, как будто напрягая память. – Да, мне повезло.