— Нет! — резко перебила я. — Эти все наживаются явно и открыто, даже по-своему честно. Пусть они наживаются материально, но их прибыли всегда можно вычислить, подсчитать. Обычно обе стороны в курсе, что происходит. Я же говорю о другом. О мошенничестве и коррупции знают все, и все давно привыкли. А я имею в виду преступления тайные и потому особенно опасные. И те преступления, когда не денежки отбирают у жертвы, а похищают его ум, душу и личность. Такие пиявки высасывают из жертвы без ее ведома и согласия всю ее внутреннюю сущность, все, что человек нашел, придумал, пережил и излил в своих произведениях. Обычный преступник грабит, не претендуя на то, что придумал нечто этакое, изобрел, разработал, и неважно, о чем речь — об одежде, поэме или соусе…
Соус, при чем тут соус?!
От неожиданности я умолкла, но Гурский подбодрил меня взглядом.
— Ладно, пусть будет соус, тоже может быть шедевром. Представьте шеф-повара в каком-нибудь роскошном ресторане. Нашло на него вдохновение, и придумал он потрясающий соус с необыкновенным вкусом. А один из поварят, считающий себя умником из умников, решает поправить шефа и вместо какой-то важной травки пихает в соус другую специю. И получается такая дрянь, что пером не описать, не то что в рот взять. После чего нахальный поваренок уверяет, что действовал по рецепту шефа, просто чуть подправил его и упростил. И вот клиенты кривятся и перестают посещать ресторан, а шеф сваливается с инфарктом.
Гурский настолько проникся моей метафорой, что аж скривился от омерзения, словно только что самолично попробовал испоганенный соус.
— И подчеркиваю, что в обязанности подчиненных шеф-повара входило точно следовать указаниям шефа, а негодяй позволил себе… как бы это поточнее выразиться… ну, скажем, вдобавок к своим «гениальным» доработкам расфасовывать готовый соус по банкам и продавать на сторону. О результате вы уже знаете — испорченная репутация шефа и пустой ресторан.
— Возможно, вы удивитесь, пани Иоанна, но я понял ваше метафорическое высказывание, — заверил меня инспектор. — Значит, вы приравниваете соус к литературному произведению, шеф-повар — автор, а возомнивший о себе поваренок — режиссер?..
— Ясное дело, сам придумать не мог, творческая немочь его сжирает…
— …А банки, продаваемые на сторону, — широкая доступность?
— В том числе и для совершенно неграмотных, — услужливо подсказала я.
— Знаете, а мне понравился ваш пример с соусом. Совсем другая область, но очень доходчиво передает характер самого явления. А Заморского почему не…
— Что «не»?..
— Пани его не…
— Сама удивляюсь. Еще больше, чем в случае с Вайхенманном, ведь и того я тоже не… Но вот о Заморском я мало что знаю. Очень прошу вас, пан инспектор… Скажите хоть, во сколько его убили?
— Около девяти.
— Ой, нехорошо, на девять утра у меня нет алиби. Вот если бы мои кошки умели говорить… А с людьми я обычно так рано еще не общаюсь. Начинаю с десяти, не раньше. Зато сразу после десяти мне звонил журналист Островский по домашнему телефону, и я находилась дома. Это о чем-то свидетельствует? Кроме того, на ТВ не так-то легко пройти незаметно, там у них везде понатыканы камеры наблюдения.
— Верно. Кошмарное количество людей придется проверять.
— А орудие убийства?
— Пока не обнаружено. И неизвестно, что это было…
Гурский рассказал обо всем, что ему удалось узнать. Я высказала предположение, что преступник воспользовался королевским скипетром из реквизиторской. Выяснилось, что театральные скипетры не такие уж тяжелые. И все же казалось странным, что никто не обратил внимания на человека, спрятавшего под пиджаком большой и увесистый предмет. Впрочем, убийце не обязательно было выносить его из здания телецентра, он мог его спрятать где-то в помещении. Гурский откровенно заявил, что предпочел бы, чтобы это свинство вынесли, поскольку обыскивать здание телевидения — удовольствие то еще.
О секретном архиве компрометирующих материалов я имела право знать, потому и спросила без боязни, не исчезло ли оттуда что-нибудь. Дорогуша инспектор и тут не стал темнить.
— Удалось кое-что установить…
— Ну говорите же! — поторопила я. — Не томите. Что исчезло? Клянусь молчать об этом хоть сто лет.
— Вам так и следует поступить. Две кассеты.
— Какие кассеты? Что было на них?
Гурский опять немного помолчал. Сердце у меня почему-то беспокойно забилось.
— Кассеты, которыми именно вы так интересовались. В ходе допросов люди иногда невольно могут проболтаться, сказать что-то такое, чему они сами не придают значения. А тут речь идет об экранизации двух книг, копии фильмов существовали лишь в одном экземпляре. Режиссер фильмов Юлиуш Заморский.
Вот оно! Я так старательно обходила все, связанное с Эвой Марш. А тут два фильма по ее книгам, и убийца их украл… На кой черт ему понадобились ублюдочные творения Заморского?
По каким-то причинам архивистка пани Данута запомнила, где кассеты лежали, и обнаружила пропажу. Кроме того, в архиве повсюду свежайшие отпечатки пальцев Заморского, этот идиот даже и не старался скрыть, что копался в архиве. Но нашлось там и несколько следов другого человека, и тоже абсолютно свежих. Отпечатки рук в кожаных перчатках. И руки эти несомненно принадлежали убийце. Тот не проявил в архиве особой активности, не метался по всему помещению и не копался на всех полках. Создавалось впечатление, что он молча затаился и с места не сдвинулся, ожидая, пока Заморский не найдет свои творения, после чего убил его и сбежал — возможно, в спешке.
Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.
И в этот момент, по закону пакости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…
— Говорит Якуб Седляк, — услышала я в трубке.
Господи помилуй, и что делать? Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда-нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, что к чему. Повеситься?
Гурский сидел в пяти метрах от меня, а я словно окаменела. Во что бы то ни стало мне следовало скрыть от него Эву, но как?!
О, Лялька и Кшися Годлевская! Свалю все на них.
И я почти свободно и со сдержанной радостью поздоровалась с Седляком.
— Как хорошо, что пан позвонил! — произнесла я, надеюсь, соловьиным голосом — Удивляюсь только, как вы…
Собеседник сухо перебил мое щебетание.
— Удивляетесь, оставив мне такое оригинальное сообщение? — решительно, но вежливо проговорил ортопед. — Ваш номер определился, и я позволил себе позвонить вам. Не знаю, с кем говорю, но, надеюсь, не ошибся, заговорив с вами по-польски?
Холера!… Надо же было мне звонить по стационарному телефону!
— Не ошиблись, и я очень рада вашему звонку. Ваш номер я узнала от Кшиси Годлевской, кстати, она просила, когда буду с паном разговаривать, передать вам привет…
— Благодарю, и от меня передайте.
— Но тут все дело не в Кшисе, а в Эве. Да-да, уже объясняю: ее разыскивает подруга, с которой они вместе учились в школе, а потом расстались, и она потеряла Эву из виду. И теперь ее замучила совесть, поскольку она в этом винит себя. И она хотела во что бы то ни стало разыскать старую подругу, с которой они были очень дружны, и попросила меня помочь ей в этом. Тут и пригодилась Кшися, мы с ней давно знакомы, и она подумала, что Эвин телефон я могла бы узнать у вас…
Притворяться осчастливленной соловьихой мне было противно, да и Гурский как-то странно на меня поглядывал. Я уже жалела, что не ушла хотя бы в кухню.
— А не могла бы пани назвать эту школьную подругу? — поинтересовался обстоятельный доктор.
— Мария Каминьская. Однако Эва наверняка запомнила ее под другим именем — Лялька, все ее так звали. Лялька Каминьская. Хотя сейчас она наверняка уже не Каминьская, вышла замуж за француза и живет во Франции. Но его фамилию я не помню. Для нас она осталась Каминьской.
Имя Ляльки явно смягчило доктора, и голос у него сделался уже не такой официальный. А вообще, Кшися права — сухарь он, и речь вон… словно на профсоюзном собрании выступает или делает доклад по своей ортопедии.
— Полагаю, — заявил он, — что Эва охотно свяжется с пани Лялькой. В свое время мне приходилось о ней слышать, они очень дружили. И если пани пожелает дать мне номер сотового Ляльки, я передам его Эве при первом же удобном случае. Если пани не усматривает в этом никаких препятствий.
— Ни малейших. Секундочку, мне придется для этого взять сотовый, на память я не надеюсь…
От приторной медовости в собственном голосе мне даже стало нехорошо. И что я так перед этим сухарем распинаюсь?
Продиктовав швейцарскому ортопеду номера всех Лялькиных телефонов, я вдруг поняла, почему Эва развелась со своим мужем. Ведь это же копия ее папочки! Я еще добавила (на сей раз, для разнообразия, голосом позаброшенной всеми сиротки Марыси) просьбу к швейцарскому сухарю: Ляльку, видите ли, трудно поймать по телефону, она много работает, часто выключает сотовый, так как у нее вечные переговоры, но пусть уж пан постарается. Положив трубку, я почувствовала, как по спине стекает холодный пот.
Гурский не был кретином. Увы, ни в малейшей степени.
— Это мысль! — сказал он задумчиво, разглядывая газон за окном. — До сих пор такое не приходило мне в голову. Спасибо, пани подсказала. Что ж, лучше позже, чем никогда.
— Что вы там себе напридумывали? — подозрительно поинтересовалась я. — И что вы намерены предпринять?
— Пока ничего, у меня еще нет уверенности. Вы же мне больше ничего не скажете, вот в этом я как раз уверен. Придется пойти другим путем. Спасибо за гостеприимство, и вообще рад был с вами встретиться.
И мой гость поднялся.
Хуже и быть не может! Что стоило этому швейцарскому обормоту немного подождать со своим звонком!
— Постойте, ну что вы торопитесь как на пожар! Я как раз собралась сообщить вам о факте, который показался мне подозрительным. Самой мне его не проверить, а вам — раз плюнуть.