— Да уж — удачливый, чуть не сдох в тайге…
— А золото все же прихватили. Могли ведь утаить, продать спекулянтам за огромные деньги.
— Грешен. Дело прошлое. Ради жены и сына старался… Больше не хочу рисковать.
Ахметшахов посмотрел внимательно, что называется в упор, раздувая ноздри, потому что вспомнил, как обвел их вокруг пальца этот мужик. Выучка помогла сдержаться. Он оценил откровенность Цукана, на грани чистосердечного признания.
— А давайте-ка чаю выпьем. Я зла не держу. Мне тоже здесь подвернулась удача.
Его тюркское смуглое лицо с узким разрезом глаз засияло, словно бы поймало солнечный лучик. Так случалось, когда он вспоминал про Наталью, которую высмотрел случайно в Таммоте и вскоре влюбился так, что при воспоминании начинали пламенеть щеки.
Квартира слегка напоминала гостиничный номер. Но при этом казалась обжитой. Цукан краем слышал о квартирах на подставных лиц. Разговор тяготил, в горле стояла неприятная сухость. Налил себе в чашку густой темно-коричневой заварки.
— Ладно хоть чаек у вас хороший, видимо, цейлонский, — не удержался, вставил шпильку Цукан.
— Мне поручили выразить вам, Аркадий Федорович, благодарность за вклад в развитие района. Ну и за спасение Виктора Осинкина…
Ахметшахов приостановился, потому что не мог зримо представить, как можно в тайге, без инструмента сделать такую операцию, и поэтому съездил в больницу, где лежал этот молодой парень. Хирург объяснил, что под наркозом заново вскрыл швы на ноге у Осинкина, вытащил леску, которой Цукан сшил кожу и мышцы.
— Должен признаться, случай уникальный. — Врач приподнял одеяло над забинтованной культей Осинкина, показывая, что всё действительно так. — Я сохраню эту леску, а то коллеги в Якутске не поверят. И обязательно сделаю описание операции со слов автора. Может быть, опубликуют в «Медицинском вестнике».
Поэтому Ахметшахов смягчая свой официальный тон, сказал:
— Я хотел бы вам, Аркадий Федорович, помочь от себя лично.
— Мне не нужна ваша помощь, — ответил Цукан и резко отодвинул в сторону чашку.
— Напрасно. Я не собираюсь вас вербовать в агенты. У нас хватает добровольцев. — Ахметшахов даже слегка улыбнулся. — Я получил копию вашего личного дела из архива МВД Магаданской области. Прочитал о ваших военных наградах. Там есть ходатайство генерал-майора Маторина, перечислены боевые заслуги. Я готов помочь с полной реабилитацией.
— Но я же по уголовной статье проходил?
— Это сейчас неважно. Уверяю, мы подготовим документы, и вам будет возращено воинское звание, награды, вы получите удостоверение участника войны с гитлеровской Германией.
Цукан сидел, понуро опустив голову. Он боялся, что потекут слезы от нахлынувшей давней обиды.
— Понимаю, обижены, что применили к вам спецсредства, что попали в психушку. Да, мы поступили жестоко. Но это война! Внутренняя война. Если бросить руль, то машина пойдет под откос… Ну, заполняйте же бланк заявления. Тут нет никакого подвоха, клянусь вам.
Провожая к выходу, Ахметшахов сказал: «Полагаю, мы еще встретимся, за рюмкой чая обмоем ваши наградные документы… И тогда расскажете мне, по секрету, как сумели переиграть оперативный отдел уфимского кагэбэ и меня лично с самородком Монах». — Он рассмеялся искренне, как умеют смеяться молодые люди из-за какого-нибудь пустяка.
Цукан лишь кивнул, ему было совсем не смешно. Он особо не завидовал, но иногда пробивало горькой досадой, когда кто-нибудь у билетных касс размахивал удостоверением участника войны или сидел в президиуме 9 мая, сверкая начищенными медалями. Ветеранов поздравляли, пионеры дарили цветы… А его обносили, словно пустое место, словно не пластался в окопах и под обстрелами и не валялся в госпитале с пробитой башкой.
Ахметшахов смотрел в седой затылок с залысиной, на сутуловатую спину и думал, что, видать, крепко досталось мужику за последние годы. Ему запомнился Цукан напористый, наглый и очень сильный физически, он избил двух агентов, подсаженных к нему, чтобы вести внутрикамерную разработку. Когда говорил ему про добровольных агентов, то невольно лукавил. На каждого оперативного работника приходилось около десятка агентов, как того требовали в республиканском управлении, но мало попадалось толковых и умных. А таких, как Цукан, работающих на золоте, не было вовсе, а хотелось иметь. И он думал, что со временем сумеет это осуществить. Игра стоит свеч, как говорили раньше картежники.
Весной в Алданском отделении КГБ представители управления провели проверку, что было совсем неожиданно. Упор сделали на агентурно-оперативную деятельность. Попытались выявить несоответствие заявленных дел и фактических, особенно по делам оперативной профилактики. Старший следователь десятого отдела майор Труш с недовольным лицом перебирал стопу дел оперативного учета: «Двадцать два дела! Не многовато ли на ваш отдел? — спрашивал, намекая на то, что если обнаружит пустышки, то капитану Ахметшахову будет трудно оправдаться. — Еще девять дел оперативного наблюдения. И даже два дела оперативной разработки. Видимо, медаль капитану придется давать», — насмешничал Труш, обращаясь к сотруднику из отдела по работе с кадрами. А тот охотно откликнулся на шутку: «Лучше, орден Сутулова».
Майор был настроен предвзято, ему поначалу казалось, что дела не обеспечены агентурой, позволяющей контролировать поведение объектов, взятых под наблюдение. Но постепенно отмяк. Он три дня просидел в Нерюнгринском районе, в этой забытой богом дыре, где начальник отделения с утра поливал себя обильно одеколоном, чтобы перебить «выхлоп», а документация оказалась в ужасном состоянии, из-за чего Труш, как ни сдерживался, а вспылил. В итоге написал подробный отчет с перечнем недостатков в работе, где главным было отсутствие полноценной вербовки, профилактической работы, ДОПы оформлены скверно. Мог бы смягчить формулировки, если бы старший лейтенант покаялся, а он стал предлагать пойти на мировую и замять это дело с помощью обильной выпивки и поездки на охоту с районным прокурором.
В делах по профилактике майор не нашел серьезных нарушений. Зато отыгрался на явочной квартире.
— Вы, Тимур Фаридович, допустили серьезное нарушение. Пункт 22 инструкции обязывает на каждого содержателя конспиративной и явочной квартиры заводить личное дело. Кроме того, заводится отдельное дело, которое регистрируется в десятом подразделении на основании представляемой оперативным подразделением служебной записки, где указывается дата получения санкции на использование квартиры, псевдоним и размера ежемесячного вознаграждения, если содержатель не состоит в негласном штате органов КГБ.
— Виноват, товарищ майор. Квартиру оформляли до моего приезда в Алдан. Я упустил этот момент при передаче дел. Сегодня же исправим.
Ахметшахов поймал себя на том, что тон стал елейным, пусть и не был ни в чем виноват, а все же прогнулся. Тут же, стараясь сдержать недовольство собой, вызвал лейтенанта Сапрыкина, одного из немногих толковых сотрудников, взялся разъяснять порядок оформления явочной квартиры. Труш листал документы, слушал, в нужных местах делал замечания: «Лист учета сотрудников, работавших с содержателем квартиры согласно приложения двенадцать не забудьте оформить. И еще список агентов, принимаемых на квартире». Ему, похоже, понравилась такая оперативность.
Кадровик документацию бегло просмотрел, не проявляя настырности, он пил крепкий чай и рассказывал свежие анекдоты. В конце дня попросил показать журнал по физической подготовке. Полистал, спросил: «Где ж занимаетесь? А то я что-то закис за эту неделю… Схожу вместе с вами, не возражаете?»
В арендованном школьном зале расстелили маты. Кадровик сноровисто переоделся в спортивную форму и стал разминаться. Майор Труш остался наблюдателем. Пришел даже прапорщик Абзалов, который часто пропускал занятия, чем удивил лейтенантов, и они стали подшучивать, раздергивать его в разные стороны. Обычно укладывались в один час, а в этот раз всем пришлось работать в полную силу. Кадровик низкорослый и возрастной, оказался умелым цепким спарринг-партнером. Под одобрительные возгласы Труша провел отличный бросок, чем слегка завел Ахметшахова, и он тут же отыгрался. Подсек под правую опорную ногу, провел болевой прием с захватом руки, после чего кадровику пришлось хлопать ладонью по матам, уткнувшись лицом в дерматин.
— Молодец! Молодой, сильный — завалил старика, — вроде бы шутил и улыбался кадровик, а нотка недовольства звучала.
— Да я это случайно, — насмешничал Ахметшахов. — Больше не буду.
На следующий день напряжение спало, Труш больше не цеплялся к мелочам. Провел беседу с оперативными сотрудниками, делая упор на то, что у них должны складываться доброжелательные отношения с агентурой и доверенными лицами, чтобы они смелее шли на контакты и вербовочные мероприятия, особенно связанные с нелегальным сбытом драгоценных металлов, в первую очередь золота в старательских артелях.
Его заинтересовало дело оперативного наблюдения по распространению нелегальной литературы. Попросил свозить в Таммот, откуда начиналась эта цепочка. У Ахметшахова возникло предчувствие, что кто-то слил информацию, что майор неспроста уцепился за это дело.
Минувшей осенью агент лейтенанта Сапрыкина по кличке Хворост принес машинописную статью перебежчика Синявского. Сказал, что дали почитать на один день. Вывел на студента педагогического института, который распечатывал запрещенные тексты. У студента изъяли пишущую машинку «Уникс», книги Аксенова, Владимова и текст повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», вырезанный из журнала «Новый мир». На одной из страниц стоял штамп Таммотской районной библиотеки, где жили родители студента. В их квартире при обыске обнаружили подшивки литературных журналов времен хрущевской оттепели. Откуда взялся журнал «Новый мир» со штампом библиотеки, никто сказать не мог.
Ахметшахов пришел, чтобы лично побеседовать с заведующей.
— Наталья Синицына, — представилась она с мягкой застенчивой улыбкой. — Я здесь заведующая и библиотекарь, и уборщица, потому как на полставки никто работать не хочет. Оплата маленькая…