тунишка попался…» Она приехала на рудник в конце семидесятых и не знала, как и за что зарубили топором любвеобильного Асхаба Баграева.
Прохора обнаружила старшая Нинкина дочь. Она с братишкой играла в коридоре в мяч и услышала грохот. Приоткрыла дверь, увидела у порога Прохора с искаженным в гримасе лицом. Закричала. Прибежал Кусков. Всё понял без слов.
— Этого нам еще не хватало! — сказал он в сердцах. Отправился в контору, звонить в райотдел милиции, чтобы определиться с трупом, который через сутки в комнате завоняет страшно.
— А вы его на улицу, временно, — посоветовал дежурный в райотделе, обещая прислать участкового через день-другой.
Кусков позвал Кахира и приятеля из своей бригады, чтобы перенести труп старика в сарайку за домом, где раньше хранили уголь, а чтобы не в грязь, решили положить на землю матрас. Грязный засаленный матрас, обшитый брезентом, оказался необычайно тяжелым. Кахир потащил его волоком, зацепился за порожек, ткань лопнула, посыпались разноцветные пачки денег.
— А вы говорили, помянуть Прохора не на что, — шутила Нинка, складывая на табуретке стопу денег. — Тут на машину и маленький домик в деревне.
Пришел Аркадий Цукан. Удивленно оглядел убогую обстановку комнаты, старика Прохора, который ходил всегда в телогрейке или спецовке и жалился на безденежье. Переложил несколько пачек синих, красных, одна даже фиолетовая, увязанная шпагатом, словно бы убеждаясь, что это не шутка и деньги настоящие. Выдернул пачку трехрублевок, отдал Нинке Кусковой.
— На поминки хватит. Остальное пусть бухгалтер наш оприходует. У старика где-то дочка живет на Украине…
Таких роскошных поминок при трех ящиках водки поселок не знал со дня своего основания.
Кахир работал смывщиком. К вечеру кисти рук становились багрово-красными, ночью под одеялом он не мог их отогреть. Сквозь забытье слышал голос матери о благодатной земле в горной долине, где весной столько цветущих деревьев, что земля покрывается словно бы снегом и растет все, что душа не пожелает… «И даже арбузы?» — спрашивал он. «Да что там арбузы! — отвечала она. — Помидор, как разломишь, он аж искрится и сладкий-пресладкий. Тепло круглый год, рядом горные пастбища, красота вокруг необычная…» Она плакала. Страх прижился и вымораживал душу, еще с той самой поры, когда военные стали сгонять их в центр аула. Никто ничего не понимал. Отец возмущался, обещал пожаловаться Сталину. Его тут же выхватили из семьи, отвели в сторону, связав за спиной руки. А она, тринадцатилетняя, лишь тихо всхлипывала, жалея отца. Потом рассадили на машины и заранее подготовленные подводы, повезли к станции. Потом долгий путь в Казахстан. На одном из полустанков ее подкараулил солдат, когда она отбежала к посадке, чтобы справить нужду. Набросился, как зверь, зажал рот ладошкой, полез под подол в ее нетронутую плоть, которая совсем недавно начала кровоточить, пугая и одновременно наполняя чем-то новым, еще непонятным ей до конца, особенно, когда пристально смотрели в лицо, на небольшую выпуклую грудь взрослые мужчины. Она вывернулась, укусила солдата за палец, заверещала по-заячьи. На крик примчался брат-подросток. Попытался оттащить конвоира. Насильник ударом кулака сбил его на землю, приладил на место штаны и стал топтать ногами, обутыми в кирзовые сапоги с подковами.
Прибежал дежурный офицер с двумя конвоирами. Солдат успел подпоясаться, застегнуть мотню и бодро доложил, выталкивая ртом разное непотребство, что прихватил двух беглецов. Пацан оказал сопротивление, прокусил палец до крови.
Брат кулем лежал на грязной земле. Его подхватили под руки и поволокли к головному вагону. Больше не видели его никогда.
Асхаб высмотрел ее на колхозном току. Вскоре приехал с родителями. Ее, как и принято в тейпе, никто не спрашивал ни о чем. Через месяц голову повязали белым платком, пришили на платье нагрудники, чудом уцелевшие после выселения из аула Салги. Осыпали пшеницей, когда уводили из барака, где жили ингушские поселенцы, в небольшой домик, построенный друзьями Баграевых в складчину.
Она боялась, что Асхаб сразу набросится на нее, а начинались месячные, о чем она стеснялась сказать. Но Асхаб воспитывался в хорошей семье, знал, что такое харам, умел приласкать и вскоре она, словно рабыня, бежала стремглав по первому его зову. Судили его в райцентре Тургай, куда из спецпереселенцев поехать никто не имел права, даже отец. Она металась по колхозу в мороз, пыталась отдать последние украшения, какие оставались в семье, председателю, оперуполномоченному, только бы они позвонили, узнали, за что арестовали любимого Асхаба.
В ответ получила: «Радуйся, девка. Баграева осудили на 10 лет по статье бандитизм, а могли бы и расстрелять. Он при задержании напал на офицера НКВД». Она едва добрела до дома, и тут же случился выкидыш.
Через семь лет в пятьдесят третьем пришло письмо из Сусумана. Знающие люди подсказали — Колыма. Что ее не пугало, главное — живой. Целый баул набила вещами Асхаба, вместе с его свадебным костюмом и кожаными сапогами. Она таскала, надрываясь, этот баул в поездах, перла от трассы к поселку Тенька, а он рассмеялся: «Дура! На хрена мне нужны эти обноски». Вещи оказались малы. И не стало пылкого ласкового юноши. А что стало, она не понимала тогда и старалась не плакать, что ей давалось с трудом. Особенно зимой. В казахстанских степях ингуши мерзли зимой, часто болели, но на Колыме совсем по-другому. Она закутывала лицо, натягивала по две кофты под пальто и все одно через десять минут превращалась в ледышку и передвигалась с трудом.
Когда Асхаба убили, ей пришлось искать работу. Неделю отработала на оттайке полигона и заболела. Ее не брали даже уборщицей. Обрадовалась, когда приняли скотницей на конобазу. Работа тяжелая, но главное не на морозе. После школы прибегал радостный, возбужденный Кахирчик, хватался за большую лопату, старательно подчищал навоз, а если не было рядом заведующей, то забирался на лошадь и безбоязненно гарцевал по унавоженной площадке охлюпкой.
Он и сейчас помнил запах лошадиного пота и свой восторг, когда мелкой рысью скакал по площадке перед конобазой… Однажды зашел в сарай с обвалившейся крышей, где почти выветрился запах навоза. Посидел, удивляясь тому, что этот сарай-конюшня казался ему в детстве огромным…
В тот осенний день Кахир привычно смывал с ковриков шлих и вдруг увидел желтый окатыш с грецкий орех. Выхватил из холодной воды, стал вертеть в пальцах, разглядывая причудливые изломы…
— Стоять, падла! Не успел стырить? — Бригадир смотрит с ехидной усмешкой. — Попался, сучонок…
Кахир ударил лопатой плашмя по голове. Бригадир с поросячьим визгом убежал к бендежке. Кахир снова уселся на корточки, продолжает дорабатывать шлих.
Суббота, рудничная контора. За столом члены месткома и парторг. На стульях свободные от смены рабочие. Бригадир поясняет.
— Значит, так. Увидел я, что Ворона, то есть Баграев, вертит в руках самородок. Ну и решил, что он хочет украсть. Припугнул. А он с ходу лопатой по голове.
— А ты сразу и обделался…
— Товарищ Пучков, держите себя в руках… Похоже, что этот ингуш и ножиком может пырнуть.
Председатель месткома, оторвал голову от протокола собрания.
— Баграев, извинись по-хорошему. Дело закроем.
— Не буду, он меня вором назвал.
— Товарищи, кто за ходатайство перед руководством прииска об увольнении Баграева за хулиганское поведение и нарушение трудовой дисциплины…
— Ну и увольняйте.
Заступничество Цукана не помогло.
Цукана мучили собственные проблемы. Приехал в воскресенье в поселок Тенька и первым делом в столовую.
— Девчата, покормите холостяка…
— Так рано, мы еще обед не сварили.
Вышла из подсобки заведующая Мария Осипова.
— Это что еще за холостяк ни свет ни заря?.. Ладно, пойдем, соберу перекусить, а то нажалуешься Назарову…
И так слово за слово весело поговорили, и вроде бы ни о чем, а в то же время о самом главном, что не произносится вслух, но живет в каждом одиноком сердце, под спудом обид, а вдруг и получится так, что…
Аркадий пил сладкий компот, балагурил привычно и думал, какая славная бабенка, да видать не глупа. А она отмахивалась, шутила: «Знаю, седина в вески, бес в ребро».
Теперь Цукан мотался каждый выходной к женщине, возле которой пригрелся, но вместе жить не получалось, и эта раздвоенность мучила их обоих. И вот снова приехал в поселок Тенька к Марии Осиповой. Увидел ее возле автобуса. Пошел торопливо навстречу, подскочил.
— Откуда, такая… такая красивая?
— В Усть Омчуг ездила. Как тебе моя прическа?
— Мария, ты просто красавица! Поверь, я впервые по-настоящему влюбился.
— Ох, Аркадий, ты прямо, как соловей. Но приятно. Хоть и не верю тебе…
— Переезжай ко мне в Колово. Дом большой, директорский. Столовая. Правда, похуже, чем на прииске… но со временем обустроим. А зимой вместе на материк, в отпуск.
Подходят к двухэтажному дому.
— Я фарш накрутила. Можно пельменей налепить. Ты же хвалил прошлый раз… Ой, Стасик!
Навстречу вышел молодой парень.
— Мам, я проездом из Ягодного. Жду тебя, жду…
— Познакомься, это Аркадий. Я рассказывала.
Станислав разглядывает Цукана. Лицо недовольное. Кривоватая усмешка…
Цукан резко развернулся, кинул через плечо:
— Я позже зайду.
— Мама, ты того, что ли? (Станислав крутнул пальцем у виска). Это же дедок-колобок, перекати-поле. Бывший зэк. Плешь вон на затылке…
— Много ты понимаешь… Пойдем, я тебя накормлю.
Она оглядывается. Смотрит в понурую спину Цукана, который идет к продмагу.
Кахир получил в кассе расчетные и отпускные за три года. В ведомости четырехзначная цифра. Денег неожиданно много. Рядом бывший одноклассник, не сдержавшись, гундит:
— Ни фига себе! И куда ты, Ворона, теперь?
— В Сочи на Черное море. Мне Игорь Зюзяев рассказывал про Сочи. Там много шикарных красавиц. Там рестораны и бары, как в Америке. Там подают коктейли