это чтоб зарубка осталась, — сказал Цукан, оглядывая старателей.
— Да мы что ж, не понимаем, Аркадий Федорович, — заблажил обрадованно Барсуков. — Да чтоб я еще хоть раз! — он хотел сказать — «поддался на уговоры Гуськова», но глянул на ехидную ухмылку товарища и промолчал.
Место у трассы, что нарыл Никишов, оказалось на редкость добычливым. За сорок лет на ручье Игуменском мыли и мыли, и перемывали разными способами, а все же золото еще оставалось. Обычно пять — семь граммов на кубометр грунта. А тут вдруг попали в струю, и с куба в иной день получалось до тридцати граммов. И все бы отлично, если бы не подводила старая техника: то насос, то бульдозер, а вахтовку — старенький ЗИЛ, ремонтировали через день. Поэтому приходилось иногда ночевать на участке в старом вагончике.
— Словно бомжи! — ругался Журавлев, подогревая утром на костре воду.
Цукан отмалчивался. А что тут скажешь, втянул мужиков в черное хлебово. Знакомый снабженец предложил списанный армейский ЗИЛ-157, машина добрая, одна беда — бензин жрет непотребно. Зато в любую погоду хоть по грязи, хоть по снегу. Сразу прояснело, стало полегче.
Неожиданно передали из поссовета телефонограмму: «21 сентября приезд корреспондента Магаданской правды для встречи с Цуканом А.Ф.» Ругнулся Аркадий не сильно, а так вскользь, для порядка. Решил заодно, чтобы время зря не терять, заняться своим «москвичом», поменять масло, свечи, а то захирел старый конь.
Возился в дощатом своем гараже возле дома, старательно отлаживая зажигание на холостых оборотах, когда окликнула Маша.
Рядом с ней стоял парень лет тридцати с кожаным кофром через плечо.
— Здравствуй, отец!
Он стоял, обтирая ветошью руки, и молчал. А потом мазнул замасленной ветошью по лицу, сказал:
— Ладно, пошли в дом.
Раньше Иван возвышался на полголовы, а теперь показался еще выше. «То ли он подрос, то ли я высох», — мелькнуло и ушло вместе с множеством вопросов, которые роились в голове, и возник главный:
— Как же нашел?
— В районке заметку случайно увидел про твою артель «Игумен». Я тебя в Магадане искал, и на Чукотке в Билибино, там живет один наш однофамилец. А на Колово приехать не догадался…
— А как Анна? Мать твоя…
— Там же в Юматово. Пока на ногах. Прихварывает. Этот у нее… холецистит.
Мария заставляла и заставляла стол разной едой. Ваня подкладывал себе на тарелку, не жеманясь, и ел с тем завидным аппетитом, какой бывает у молодых здоровых мужиков. Аркадий дал зарок в сезон не выпивать ни грамма, а тут не сдержался. Спросил:
— Машенька, у тебя не найдется?..
У нее нашлось немного разведенного спирта с надписью «для компрессов», а в холодильнике пакет домашних пельменей. Ваня любил пацаном пельмени необычайно, и теперь дорвался, уплетал, продолжая нахваливать хозяйку. Он стеснялся называть ее Машей, как она попросила при знакомстве, поэтому «выкал», отводя глаза в сторону.
Цукан лишь поковырялся в тарелке, продолжая почти неотрывно смотреть на сына, которого, пожалуй, не узнал бы при встрече на улице. Выпили по второй и по третьей, после чего Иван слегка захмелел и стал подробно рассказывать про Юматово, службу в армии и прочее, чем немного гордился, особенно работой в газете, где стал теперь начальником промышленного отдела.
Когда стал рассказывать про Москву и работу в Воениздате, то вдруг вспомнил, как оформлял книгу генерала Маторина.
— Маторин мне тогда сказал, что мы родственники, приглашал в гости, но у меня любовь закрутилась с одной женщиной, а потом поперли из издательства. Так и не навестил генерала, уехал в Уфу.
— Это твой дядя. Он до войны фамилию сменил, когда его отца арестовали. Он в этом признался мне в Берлине в госпитальной палате. Горевал. А я, дурак, обиду затаил на него с той поры. А мог бы разыскать в шестидесятых, когда мы ездили первый раз в отпуск на материк. Все ж не портянка, старший двоюродный брат.
— Мама писала тебе на Алдан. Но письмо вернулось назад, как невостребованное.
— Я знаю. Я в тот год в тайге бедовал. Авария случилась. Судьба такая… Или бес попутал, теперь и не разберешь.
— Когда уезжал в Магадан, она очень просила тебя найти. Извиниться. Глупо тогда получилось.
Повисла тягостная пауза, перемежаемая звяканьем пустой рюмки — ее Цукан гонял по синей клеенке, словно лодку, припоминая ту давнюю осень.
— Да уж, глупее не бывает. — И, чтобы сбить наплыв полынной горечи, поторопился сменить тему: — Она про подарок мой не говорила?
— Нет, что-то не припомню. А участок твой в Ключарево цел. Я его распахал, молодые деревца посадил. Сосед твой, что справа — писатель башкирский — умер недавно. Полковник, его дача напротив, отгрохал там особняк в три этажа. Ты же хотел дом построить большой?..
— Нет, Ваня, теперь тебе строить дом. А мы вросли в эту землю, как чукчи. Мечтами живем о внуках, поездками к морю. Деньги копим, хотя непонятно — зачем? Видать по привычке, от прежней бескормицы. А еще я работу люблю старательскую, что кому-то кажется странным, а я вот люблю и — баста! Бери командировку, приезжай на участок, все расскажу, покажу золотниковое наше дело.
За пятнадцать лет много всего накопилось в памяти, в душе, разговор тянулся и тянулся сумбурный и нелепый для постороннего слуха.
С утра пораньше Аркадий съездил на участок, переговорил с Журавлевым и Никишовым, пояснил, что уедет в райцентр.
За завтраком Аркадий не удержался, сказал:
— Ваня, ну что ты все выкаешь. Ты же взрослый мужик. Понимать должен, что я бы не выжил тут в одного… Маша славная женщина.
— Да нет, я понимаю, отец. Извини… — Он замялся, наливаясь краснотой, словно его уличили в чем-то постыдном.
Иван хотел ехать на попутках, но Аркадий заставил его усесться в «москвич». В последний момент Иван приоткрыл дверцу.
— Маша, извините, спасибо за все. Я исправлюсь, — сказал он, подразумевая что-то такое, что не выговорилось в этот момент. Как и то, что он думал: какая красивая женщина, словно бы слегка завидуя отцу. Потому что ему не везло с женщинами. По дороге к Усть-Омчугу рассказал, что намеревался жениться на журналистке из Хабаровска. Она приехала в редакцию по распределению, и вот закрутилась любовь…
Работали на участке с перебоями в одну смену почти до середины октября. Как ни странно, намыли за сто пять дней сезонной работы без выходных 742 килограмма. Когда Мария подбила итог работы за четыре неполных месяца, он обрадовался. Для маленькой артели — это отличный результат. Вроде и припекать по ночам перестало.
После всех выплат, расчетов за ГСМ и материалы, осталась приличная сумма. Цукан тут же пустил ее в оборот, скупая технику и оборудование.
— На что жить будем? — негодовала Мария. — Зима впереди. И кредит же у тебя.
— Кубышку твою вскроем. Сберкнижку раскулачим. А кредит подождет.
— Но мы хотели поехать к морю?
— Вот и поедем на курорт Талая, южный берег колымского края, дешево и сердито.
Впервые за несколько лет вспыхнула серьезная ссора, никакие шутки-прибаутки Цукана не помогали. Спали врозь.
Поездка на знаменитый магаданский курорт с минеральной водой, грязелечебницей и непередаваемой Дальстроевской помпезностью, которая ярко проявилась в купольном, словно бы церковном зале столовой с длинной анфиладой, а более всего в каменной широкой лестнице с массивными львами на постаментах, озирающими по-царски их обоих во время прогулок на ледяное озеро, — зашлифовала конфликт. Обида угасла, но угольки тлели, готовые вспыхнуть вновь при любом упоминании о потраченных на технику тысячах. «Лучше бы джип японский купили», — вырвалось во время прогулки и тут же ушло.
В январе, когда появился указ о денежной реформе, они встали в длинную очередь возле сберкассы и обменяли по тысяче рублей из той полусотни, что лежали на сбережении у государства. Всеобщая тревога расползалась, выплескивалась в перебранках, но большинство верило, что месяц-другой — и эта глупость премьер-министра Павлова сойдет на нет, трудовые деньги северянам вернут, а отберут только у цеховиков и бандитов незаконно нажитое…
Когда стало ясно, что сбережения пропали полностью и окончательно, Мария разбила об пол хрустальную вазу и разрыдалась, выплескивая накопившееся негодование в своем бабском вопле: «Обдурили, суки! А ты, Аркаша, хитрюган. Трактора купил. А мне каково. Тридцать лет вкалывала, дура старорежимная, квартирку хотела купить в Краснодаре… На-ка вот, выкуси, Мария Сергеевна». Она совала своему отражению в зеркале дулю и снова начинала плакать, ругаться на всех, в том числе на Аркадия, который, видимо, знал о реформе, а ей не сказал. А то бы она тоже купила трактор или грузовик, а лучше два или драгу, что стоит на прииске «Гастелло» второй год без движения.
Цукан успокаивал, не переставая осторожно шутить, налил жене полстакана водки, заставил выпить, выпил сам, заел мороженой брусникой, слегка присыпанной сахаром. После чего сказал строго:
— Хватит, Маша! Деньги — дело наживное. У меня такой клад имеется, что дал бы бог здоровья, не то, что квартиру, теплоход можно купить.
После этих слов глаза у Марии просохли, лицо вновь порозовело.
— Расскажи, Аркашечка, ну, расскажи, — ластилась она, как это бывало не раз, когда она хотела переломить ход событий в свою пользу.
Он принес коленкоровую папку с отчетом геолога Алонина. Осторожно вытащил сморщенный и пожухлый, будто осенний лист, план местности и месторождения у Шайтан-горы. Стал показывать, объяснять про верховья реки Зеи, ручей Удачливый.
— Здесь геолог обнаружил выход рудного золота — столбом его горняки называют. Мой напарник Федот такой выход кварца с вкраплениями рудного золота обнаружил случайно на Хатанахе рядом с Наталкой. Геологи, у них мы работали в сорок девятом году, получили за то месторождение большущие деньги.
— А вы?
— А мы кто? Мы — зэки, нас подкормили, куревом снабдили и то благодать, что добрый начальник попался. А вот про зо