гал с ведром каменистого грунта, а к вечеру хотел упасть прямо на куст голубичника, не обращая внимания на назойливых комаров, он ругал Банщика, этого упрямого хохла, который все валил и валил в железный ящик породу.
Через день, отдежурив в котельной, Банщик снова тихонько постучал в маленькое оконце комнаты, переделанной отцом из сарая-курятника. Мыли в прижиме у сопки, где легко устанавливать пробутор под проточную воду, стекавшую по склону из отогретой на солнце земли. В обед запаривали в котелке банку говяжьей тушенки. Свиную Банщик не признавал. Варили чай с брусничным и смородиновым листом. Однажды треух свалился с головы Банщика. Бугристые сизо-красные, белые шрамы чередовались с клочками черно-сивых волос. Он тут же торопливо напялил треух, глянул вполглаза и ничего не сказал. А Ваня ничего не спросил, перехотел. Самородков не попадалось. А мыть грунт, где на тонну всего-то семь граммов золота было скучно и тяжело.
За ужином отец невзначай бросил, что к Хвощевым приходили с обыском мужики в штатском. «Даже половицы и плинтуса вскрыли».
— Молодой совсем. Я с Нинкой, его матерью, говорила. Не мог он утаить столько золота, кто-то подбил, уговорил перевезти.
— Дудки! Сам. Уголовники самолетом не возят, там рентген. Они знают. Они возят из Нагаево пароходами. В порту слабый контроль.
— Что же теперь с Васечкой-то будет?
— Не скули. Знал, на что шел. Теперь помажут лоб зеленкой. Указ Верховного суда напечатают в «Магаданской правде». А Нинку даже на похороны не позовут. Как пить дать — не позовут.
Пару раз заходил Ваня к Хвощевым, когда мать посылала по срочной нужде. Каждый раз тетя Нина угощала брусничным морсом. У неё он получался вкуснее маминого, и наливала она его из красивого стеклянного кувшина, приговаривая: «Пей, Ванечка, пей, сил набирайся».
Старательские работы прервал пожар. Шел он с запада из Якутии. Гнал на поселок дымное марево, застилавшее солнце. Людей собирали по разнарядке отовсюду. Забрали дежурного в котельной, лишили Банщика отсыпного дня.
Банщик сам отмыл, отжарил-отпарил в кислоте добытый шлих, довел до нужной кондиции и сдал в золотоприемную кассу. В эту отдельно стоящую избушку возле техсклада, где постоянно дежурил вохровец в черной шерстяной форме с зелеными петлицами и погонами.
Вечером Банщик окликнул Ваню на улице, сунул в руку потный сверток с деньгами — двенадцать рублей.
Домой мчался зайцем. Вывалил деньги на стол перед матерью, думал, обрадуется. А она заругалась, про «бандеровецев», вспомнила и еще всяко разно, как выкрикивали многие в колымских поселках, считая себя лучше других. Оказывается, ей знакомая тетка — она дежурила в золотоприемной кассе — рассказала, что Банщик сдал сорок семь граммов и деньги получил полностью по тарифу — 96 копеек за грамм.
— Еще раз уйдешь с ним — выпорю!
Дым от пожаров рассеялся. Ваня подолгу сидел на сосновом чурбаке возле дома, ждал, что снова подойдет Банщик, скажет простецки про фартовое место, где можно намыть не то что пятьдесят, а сто или двести граммов золота.
Аркадий Цукан, заметно повеселевший, или просто приободренный невнятным согласием сына, влиться в артель «Игумен», взялся показывать фотографии участка и дома в Анапе.
— Домик небольшой, но с удобствами и всего в двухстах метрах от моря. Помнишь портвейн был «Анапа»? Так этот винзавод неподалеку от нас. Я ходил туда, налили сухача канистру за сущие копейки, но это совсем другой коленкор — настоящее вино. На городском пляже мне не понравилось, толчея и море мелкое. А у нас рядом бухточка. Подход не очень удобный, зато сразу бултых — и поплыл… Красота ведь, правда, Мария?
— Да, хорошо там. Цены после наших колымских — просто смешные. Персиков купила ведро, такие вкуснючии, что и не передать.
— Сезон через пару недель закроем и на всю зиму туда, — размечтался Аркадий, хотя понимал, что и зимой дел с подготовкой к сезону немало. Но если сын подключится, сразу станет легче. Решили, что Иван съездит в Уфу, проведает мать и вернется.
— Заодно побывай на уфимском заводе резинотехнических изделий. Нам шланги высокого давления нужны позарез.
Иван первым делом свозил мать в районную поликлинику, она давно жаловалась, что болит невыносимо спина. Терапевт две недели назад выписывала мазь и кучу лекарств от радикулита, а теперь, выслушав укоризну Ивана, ответила с показной обидой:
— А что вы хотите, такой возраст! Рентген-кабинет пока не работает. Приезжайте на следующей неделе.
Анна Малявина попросила истопить баню, она упрямо твердила, что сразу станет лучше. А нет, едва хватило сил помыться. Обессиленная, она улеглась на широкую скамью, сработанную руками отчима. Слышала, что зовет через дверь сын, а подняться не получалось, хоть плачь. И весу в располневшем теле без малого девяносто килограммов. Иван помог одеться, с огромным трудом вытащил мать из бани, уже понимая, что это не радикулит, что это очень серьезно.
В районной больнице на Правой Белой ни лифта, ни санитаров, а надо подниматься на третий этаж. Долго шагали, цепляясь за перила. Просматривая выписки из местной поликлиники, врач лишь хмыкал и удивленно качал головой. На следующий день он выдал диагноз:
— У Анны Алексеевны Малявиной сильно запущенный рак печени. Мы ничем не сможем помочь. Только обезболивающие. Так что придется забрать ее домой.
Иван перевел деньги на счет больницы в качестве благотворительного взноса, расположил к себе подарками старшую медсестру, и она разрешила оставить Анну Малявину в больничной палате на троих человек, определив за уход по пятьсот рублей в день.
После обезболивающих лекарств мать повеселела, разговорилась, попросила не держать кошку в доме, а поселить временно в мастерской, чтоб не нагадила.
— Давно хочу кресло-качалку, я видела очень удобное в новом уфимском Пассаже. Вот подлечат меня, тогда вместе выберем, да?
Болезнь съедала стремительно. Вскоре она с трудом говорила, часто впадала в забытье. Иван знал диагноз. Знал, что осталось несколько дней, а мать все вглядывалась блекло-голубыми зрачками с обводами красно-желтых белков и спрашивала про новое лекарство. Ее по-детски наивное «я ведь поправлюсь», слышать невыносимо, а тем более врать снова и снова, что она пойдет на поправку.
Вскоре перестал действовать морфий, лютая боль прижилась насовсем, и Анна Малявина поняла, что подкрадывается смерть. Увидела сына, сквозь пелену, сквозь бредовый кошмар, попыталась рассказать о будильнике с самородком, но не смогла, снова впала в беспамятство.
Он отправил отцу телеграмму: «Совсем плохо. Приезжай».
Аркадий Цукан впервые в жизни достал ветеранское удостоверение, пробиваясь к кассе «Аэрофлота». Со спины кто-то выплюнул злое: «Еще один Герой Советского Союза лезет». Скосил голову, чтобы разглядеть наглеца, но тот привычно прятался за чужие спины. Достался билет до Екатеринбурга, с пересадкой в Якутске. Но Якутск не принимал вторые сутки из-за метели. Переоформил на Хабаровск. Потом подсел на борт до Благовещенска, потом до Иркутска на Ан-24, который люто ненавидел, и два часа просидел в кресле, напрягаясь при каждой воздушной ямке до обморока, чего раньше никогда не случалось, но авария въелась в мозг, и он ничего не мог поделать с собой, стыдливо отворачивал лицо от женщины в соседнем кресле, предложившей ему валидол.
За трое суток добрался до Уфы, чтобы успеть сказать последнее: «Прости, Аннушка. Всё не со зла. Жизнь больно крученая. Но я ведь любил тебя…» Такое он никогда ей не говорил, считал ненужными сантиментами. И на ее: хоть бы ласковое слово сказал, отвечал: «Слова — это пустое. Важнее дела. Можно целовать взасос и ласкать словами, а потом положить на бабу мешок картошки и нехай несет».
В казачьей станице родился и прожил немного, но успел, впитал в себя привычно грубоватое отношение к женскому полу, прицепившееся к нему, словно колючка дурнишника. Из-за чего и Мария порой обижалась: трудно, что ль, словцо сказать ласковое? И он проговаривал, но выходило хрипловато, с натугой. Зато иной раз удивлялся, слушая, как Назаров строчит жене: милушка-голубушка, рыбонька моя и прочее, прочее, что выпевалось у него, как водичка в ручье, легко и непринужденно.
Хоронили Анну Малявину по-деревенски просто, рядом с родительской могилой, на которой сгнил давно крест, поэтому оставалось надеяться лишь на многократно повторенное соседками: где-то вот здесь… Да что-то вспомнил Иван, участвуя в похоронах бабушки. Когда опускали в могилу на веревках гроб, появился Аркадий Цукан. В оленьей дохе, унтах, он запарился, пока бежал от такси к кладбищу, чтобы вместе с комом мерзлой земли, бухнувшей в крышку гроба, сказать: «Прости, Аннушка». И всё.
На поминках в столовой отец извинялся, объяснял, как летел с долгими пересадками — лишь бы на запад… Иван думал, может, это и к лучшему. Лицо матери так переменилось, отечная синева преобразила его до неузнаваемости, и только волосы с редкой проседью остались как прежде густые, волнистые, неподвластные этой болезни. Смерть не страшна сама по себе, страшен лик ее, исказивший лицо после долгих мучений. Тогда сиротства своего он еще не понимал, это придет много позже.
Выпили раз и другой за упокой. Старики и старухи пообедали, разобрали сладости и всё, что оставалось на столах, и потянулись на выход. Соседки, помогавшие собрать поминальный обед, принялись хлопотать у стола, собирая посуду в тазы.
Аркадий Цукан, уставший от дорожной маеты, быстро захмелел. Придремал, откинувшись к стене. Ему привиделся уфимский железнодорожный вокзал, длинный перрон и поезд, медленно уходящий на север, в котором металась вдоль вагона мать его Фрося с лицом, перекошенным от подступающих слез. Она пыталась их сдержать, она верила, как и он — пятнадцатилетний пацан, что расставание ненадолго, от силы на месяц или два, что она побывает на поселении, где мается четвертый год Федор Цукан и вернется…
Он смотрел на мать и улыбался: жизнь казалась прекрасной, в ФЗУ обут и на