кормлен, выбрали старостой. Свобода пьянила, он едва приметно, не поднимая руки выше плеча, махал рукой больше из вежливости, чем из сострадания.
— Отец, что с тобой?!
— Мать вспомнил, как она уезжала в Воркуту. — Цукан вытер поминальным ситцевым платочком мокрое от слез лицо. — Бабушку твою Фросей звали. Давай сын помянем ее.
Потом помянули деда Федора, потом всех казаков, сгинувших на огромных просторах России.
Иван удивлялся тому, как держится отец, сухощавый, прямой, словно жердь, в свои шестьдесят с гаком, он, чуть покачиваясь, твердо шагал по заснеженной дороге от столовой к дому. Правда, едва стянув с себя доху и унты, тут же рухнул на старинную кровать с никелированными шарами на вогнутых дугах грядушки. Эта металлическая кровать пережила немало хозяев, когда-то считалась признаком достатка, казалась вечной, а теперь пойдет на металлолом, подумал Аркадий, засыпая под бесконечно-долгий разговор женщин, благодаривших Ивана за хорошие похороны, нескудные поминки… «А то вон у Седовых налили людям по рюмке водки и сказали все — больше нет».
Глава 9. «Ингушзолото»
Колыма Кахиру казалась злой мачехой, которую нельзя полюбить…
Когда самолет заложил круг перед заходом на посадку, а внизу замелькали гололобые сопки с куртинами стланика, поселки с деревянными домами барачного типа в перевязи теплотрасс, он приник к иллюминатору и смотрел, смотрел, не мог оторваться, ощущая в груди комом застрявший вдруг воздух. Поправил выбившийся галстук, обдернул пиджак, который ему казался фанерной кольчугой, как в детстве, когда бились на деревянных мечах. Ему долго в Москве подбирали приличный костюм. Чеченец Резван, возивший по магазинам, надевал очередной пиджак и смеялся:
— Ну, ты прямо горилла! — И непонятно, хвалит он или ругает.
Из-за несоразмерно длинных рук при небольшом росте, пришлось купить на размер больше и переделывать костюм в ателье.
— Зачем мне галстук! — возмущался поначалу Кахир, никогда их не носивший.
— Ты в прокуратуру пойдешь к моему земляку, подарки передашь, — объяснял терпеливо Амир, приучивший себя носить униформу. — Другой человек из Назрани в порту работает. Он хоть и полукровка, но при должности. Тоже надо уважить. А ты придешь, как босяк. Тебя через вахту не пустят. Там много дел, везде походите, посмотрите, к старателям дорожку набейте. Водочки с ними, шашлычки. Ты же там местный. Ищи друганов. Через месяц прилетите с Калгатом назад, подробно споете на два голоса без фальши о планах на золото.
Аул Салги
Когда Кахир вернулся из Москвы, он ждал бурных восторгов. А дядя Даур спокойно принял деньги. Деньги немалые — машину можно купить. И ни спасибо, ни «молодец».
— Отдыхай с дороги.
Но едва солнце зацепилось за вершины Большого Кавказского хребта, по аулу поплыл запах жареной баранины. К дому неторопливо потянулись мужчины. Даур в парадной папахе встречал, обнимал, усаживал у стола, заставленного лепешками, сыром, овощами. Вел обычные разговоры о ценах на сено, о предстоящей стрижке овец. Когда принесли мясо, прочитал короткую молитву, потом стал оделять почетных гостей бараньими мозгами.
— Кушайте, кушайте… У нас семейный праздник. Мой племянник стал настоящим мужчиной. Я ему давал очень трудное поручение. Он выполнил его лучше, чем родной сын.
И зашелестело вдоль стола привычное «ахи дика», «джигит», впервые за много лет его так неторопливо хвалили, им гордились, его обхлопывали по спине мужчины аула, и он не выдержал этой обильной радости, выскочил из-за стола, помчался с пустым ведром к колодцу, чтобы никто не заметил его нечаянных слез.
Через три дня Кахир распрощался с семейством дяди Даура, подхватил сумку с продовольственным припасом и вещами и зашагал, не оглядываясь, по дороге на Назрань. Даур не мог понять, что случилось. Когда через сына узнал о женщине из Воронежа, то предложил денег для поездки туда и обратно, но Кахир отказался. Он теперь знал, как тяжко достается каждый рубль в родном ауле на овечьей пастьбе, стрижке баранов, при изготовлении сыра, а особенно на помидорных плантациях. Ему думалось, что он сумеет быстро заработать большие деньги в Москве и поехать в Воронеж крутым парнем, где сможет, если понадобиться, отбить красавицу Лену у законного мужа…
Амир разгребал очередную проблему с Жорой Кацо, который хотел иметь половину с автостоянки у рынка, куда Амир вложил собственные деньги и сам пробил в мэрии землеотвод на аренду земли сроком на сорок девять лет. Поэтому поручил заняться земляком Резвану, а сам уехал в Ростов к давнему товарищу, чтобы прокачать вопрос о жадном грузине Кацо.
Кахира посадили на телефон в дежурке, понуждая бегать за продуктами и прибираться в двухкомнатной квартире, где жили охранники вшестером. Присматривались. Изредка брали на дежурства по рынку. Водку Амир пить запрещал, баловались по вечерам пивом. Бригада номинально считалась ингушской, но в ней уживались татары, хохол и русский парень Колек. Он и завел разговор про колымское золото, подначивая Кахира.
— Сам-то в руках хоть держал это золото?
— Два года на прииске работал, а последний сезон на вашгерде. Там коллектив небольшой, там все нужно уметь и на гидромониторе, и слесарем, и смывальщиком…
— А ты, значит, умелец?
— Да че тебе, придурку объяснять!
Колька — бугай под два метра ростом — вскочил с дивана.
— Ты, хорек, кого в придурки записал! Я зону топтал, я таких поцов одной левой сшибал…
Удар в пах его обескуражил. Он несколько секунд приходил в себя, а потом заревел словно трактор и бросился на Кахира, не подозревая, что того воспитывали в колымском интернате, где можно было надеяться только на себя. Кахир бросил Кольке под ноги стул, отпрыгнул к окну. Бежать вроде бы некуда. Казалось, миг — и Колян растопчет парня. В последний момент Кахир, словно мячик, катнулся по полу, оказался за спиной нападавшего и тут же вцепился в длинные патлы, накручивая их на кулак с такой силой, что у того брызнули слезы из глаз. Он завопил: «Отпусти!»
От дверей раздалось громкое: «Ассаламу алайкум!» В комнате стоял Амир и удивленно смотрел на погром в комнате. Резван вышел из-за спины, оглядел сгрудившихся охранников.
— Калгат, ты за старшего, что произошло? — хотя все понятно без слов.
— Кахир обозвалКоляна придурком, он и попер в драку.
— А ты, значит, смотрел, со стороны. Ждал, как он будет метелить правильного пацана?
— Да не успел, честное слово.
— Этот хорек, как баба в волосы вцепился, я б его урыл… — начал Колян и тут же согнулся от удара локтем под дых. Резван начинал, как многие его сверстники, с вольной борьбы, а затем занялся кубинским карате для спецназа.
— Снова быкуешь! Пойдешь теперь на ворота, а жить будешь в дежурке. — Прозвучало, как приговор. Открывать и закрывать въездные ворота на рынок ставили самых дубоватых охранников, платили им меньше, чем остальным, и в любой момент могли пнуть под зад.
Немногословный, дотошный при любом поручении Кахир быстро освоился в бригаде, став у Амира порученцем и негласным надсмотрщиком, которого вскоре не прикалывали за малый рост и привычку сосать леденцы, как это было первые месяцы. Опасались. В феврале Амир подарил ему кожаное портмоне с множеством отделений и вложенной стодолларовой банкнотой, прямо в кафе, куда он пригласил старожилов бригады и Кахира.
Между делом опять зашел разговор о Колыме, лагерях, зэках, и Калгат вспомнил, как ему один из «строгачей» — они строили возле магазина на Омчаке новый гараж, — подарил пистолет — деревянный, но крашенный черным лаком и прямо, как настоящий.
— Просто так подарил?
— Да. Я его потом караулил. Хотел чай передать. А его больше не приводили на стройку. Лагерь строгого режима находился на склоне сопки, рядом с поселком. Охраняли их жестко. Но был случай, когда азербайджанец ушел в побег со стройки и сумел пробраться на родину. Потом прислал начальнику лагеря издевательское письмо, а второй экземпляр знакомому мужику в поселке.
Пошли вопросы о золоте, охране на приисках.
— Да нет никакой охраны! Это же Колыма.
— Не может быть. Это такие деньжищи! Ты просто не просек, парень.
Кахир, приподнялся со стула, скулы закаменели, и весь он подобрался. Словно бы для прыжка.
— Парни, не надо меня дразнить. Я знаю весь процесс съема золота с промприбора или колоды, знаю составление актов, сам доставлял на доводку шлих в золотоприемную кассу.
— А в чем возят? — спросил Амир с хитроватым прищуром, будто раскручивал должника, стараясь подловить на неточности.
— Специальные металлические ящики, похожие на те, что для перевозки кинофильмов. Пломбируют и везут, на чем придется, иногда в автобусе.
Удивленное — не может быть? — колыхнулось от одного к другому. Им это казалось чем-то невероятным, а Кахир сидел за столом с угрюмым лицом, он не знал, как им объяснить про огромные расстояния и саму Колымскую трассу, этот единственный путь на материк через Сусуман на Якутск, где тебя с золотом в момент повяжут и упакуют.
Помощника городского прокурора в Магадане звали Русланом на русский лад. Он принял подарки с показной вежливостью, на ингушском говорить не захотел, сразу после традиционного приветствия перешел на русский, что для Кахира вроде бы проще, а все же кольнуло. Разговор не вязался, а трепыхался натужно между «как дела», давно в Магадане, где устроился на ночлег. Спросить напрямую о работе в прокуратуре, к примеру, или о Золотой Теньке, не получалось. Попытался увлечь темой вечернего ресторана, чтобы пообщаться спокойно и дружески, но Руслан отказался, сославшись на дежурство с милицией на закрепленной территории… «Позвони мне на следующей неделе», — звучало, как желание быстрее закончить разговор.
— Ну как перетерли? — задал с ходу вопрос Калгат, просидевший около часа в рюмочной на улице Советской.
— Все нормально. Но в кабак идти не захотел. В случае прокола опереться