а. Правда, Ричард пребывал в таком замешательстве, что не мог решить, это Валери, Клер, Лионель или даже мадам Таблье. Было лишь нужно, чтобы появилась его мать и не поверила ни единому слову и чтобы кто-то насильно влил ему в глотку спиртного, вот тогда Ричард собрал бы, по Хичкоку, фулл-хаус. С частью по алкоголю он успешно справлялся самостоятельно, а роль ни во что не верящей матери, сам того не ведая, играл комиссар.
Ричард приговорил очередной бокал вина, и Ален тут же появился рядом, чтобы налить еще, а мадам Таблье удалилась к воротам, чтобы снова разогнать представителей международной прессы.
– Полный абсурд, – буквально выплюнул слова комиссар. – Я приехал сюда за спокойной жизнью, да многие ищут здесь спокойной жизни. Валь-де-Фолле, Луара славятся спокойной жизнью! – Он уставился на Ричарда почти жалобно. – Переезжайте, месье, пожалуйста, умоляю вас, переезжайте в Дордонь. Слышал, там такое любят.
Ричарду это показалось несколько несправедливым. Это не он угнал старинный биплан, это не он влетел с парашютом в бесценное окно в крыше замка, бросив судно, которое устремилось к ближайшей винодельне и уничтожило годовой запас еще бродившего вина «Валансе-совиньон». И как бы то ни было, по словам Фридмана, денежные мешки за океаном, «дома», пришли в полный восторг от репортажей. «Даже если фильм окажется полной дрянью, – вроде как прокомментировали они, – отличный премьерный уик-энд ему гарантирован». И Бердетт был цел и невредим. Он всегда выполнял трюки самостоятельно и, по слухам, был практически неуязвим, хотя оставалось лишь догадываться, как он справился с управлением самолетом в образе Шарля Мориса де Талейрана-Перигора, правой руки Наполеона, начала девятнадцатого века.
Ричард встал, слегка пошатываясь, чем потревожил Паспарту, который бросил на него скучающий взгляд, а потом снова улегся.
– Ты в порядке? – спросила Валери.
С тех пор как они вернулись, она была весьма молчалива, и у Ричарда возникло ощущение, что ее что-то беспокоит, хотя он решил не выяснять, что именно, пока они не останутся наедине и он не выпьет еще вина.
– Да, – ответил Ричард и драматично добавил: – Но мне нужно посоветоваться с богами.
Все, включая вернувшуюся мадам Таблье, удивленно на него уставились.
Ричард подошел к антикварному комоду у стены, открыл средний ящик и вытащил большую книгу, его любимую, которую он называл своей Библией, – «Кто есть кто в кино» Халливелла. Последнее издание, версия 2006 года, с молодым Дэниелом Крейгом на обложке, потрепанное, с любовью зачитанное. Бережно держа томик, Ричард вернулся к столу. Клер бы закатила глаза, ведь давно знала, что в трудную минуту или в стрессовой ситуации Ричард, как правило, нырял в киноэнциклопедии с головой, погружался в факты и истории, которые и так вызубрил наизусть. А Валери ему улыбнулась. Глаза закатил Паспарту.
– Хочу посмотреть, что Халливелл пишет о Бердетте, – пояснил Ричард.
– А не старовата ли книга? – оторвалась от готовки Лионель. – Почему бы не зайти на «Ай-эм-ди-би»?
Тут закатила глаза даже Валери.
– Вот смотрите, – продолжила юная актриса.
Она вытерла руки и взяла телефон, не заметив, что Ричард поймал сочувственный взгляд Валери.
– Не грузится, – удивилась Лионель. – Интернет отключили?
– Нет, моя дорогая племянница. Доступ к сайту заблокирован. Некоторые отели блокируют порнографию, а Ричард – «Ай-эм-ди-би точка ком». Видит в нем корень всех зол.
– Не всех, – попытался оправдаться Ричард, – но он определенно сыграл свою немалую роль в том, что теперь я – бывший историк кино.
– О, понимаю, – неуверенно отозвалась Лионель, хотя было ясно, что ничего она не поняла.
Ричард пролистал страницы книги и нашел посвященный Бердетту раздел.
– Ага, – начал он, – родился в пятьдесят восьмом, значит, он старше, чем я предполагал. То есть его прорывом стала роль подростка, а ему к тому времени уже, судя по всему, было под тридцать. Так, Халливелл называет его «старомодной кинозвездой, которая может взяться за что угодно, иногда даже с успешным исходом».
Ричард хмыкнул.
– Старый добрый Халливелл. – Он прочитал еще. – Похоже, в конце девяностых он взял трехлетний перерыв… период вне моей области знаний… почему же, интересно?
Ричард оторвался от книги и понял, что его больше никто не слушает. Разве что Лапьер хоть сколько-то обращал внимание, но выражалось это в крайнем презрении. Однако Ричард все равно продолжил:
– Итак, он снялся в фильме под названием «Крылья моего брата», затем на некоторое время затих… Нужно свериться с энциклопедией Каца…
– «Крылья моего брата»? – задумчиво произнес Ален. – А не там ли погиб каскадер?
Ричард ожидал, что Валери тут же навострит уши, но девушка по-прежнему витала где-то далеко отсюда. Он пролистал еще несколько страниц и полез достать пару книг.
– С тех пор у него практически не было хитов, и он почти всегда работает с Фридманом.
– Это потому, что никто другой его не берет, – влез Ален. – Он либо пьяница, либо фееричный персонаж.
– Он терпеть не может быть самим собой, – тихо проговорила Лионель, затем совершенно другим тоном, беззаботно позвала, давая понять, что ужин готов: – À table![16]
Ален сдвинул два стола, чтобы все уселись одной компанией, хотя сам комиссар будто бы по-прежнему не горел желанием присоединяться. Однако его лицо просветлело, когда красивая, известная на весь мир кинозвезда поднесла к его носу тарелку с пастой под домашним соусом.
– Merci[17], – сказал комиссар, несколько смущенный. – Выглядит очень аппетитно.
Пока мадам Таблье удалилась на очередной поединок с остатком журналистов, Ален разлил по бокалам вино. Ричард неохотно отложил книги и уселся между Валери и Лионель. Еда пахла восхитительно, и все разразились благодарностями, хотя мадам Таблье, прежде чем опять исчезнуть, посетовала на разведенный бардак.
– Тетушка, – обратилась к Валери совсем не похожая сейчас на звезду Лионель, – не могла бы ты передать мне пармезан, пожалуйста?
Ален, который, очевидно, очень серьезно отнесся к должности виночерпия, предложил подлить еще, но Лионель отказалась.
– Нет, спасибо, – улыбнулась она, – завтра важный день. Нужно выглядеть и выложиться на все сто.
– А что будет завтра, мадам? – поинтересовался Лапьер, не замечая, что при этом капает себе на галстук соусом.
– Большая постельная сцена, – ответила Лионель таким будничным тоном, без полутонов и надрыва, словно беспечно напомнила присутствующим, что назавтра у них назначено к дантисту.
Несколько мгновений единственным звуком оставался звон приборов о тарелки, затем Лионель попросила немного багета, что изящно разрядило напряженную атмосферу и позволило Ричарду разразиться приступом кашля, который он отчаянно пытался сдержать. Лионель похлопала его по спине, как ребенка, и Ричард сбивчиво извинился.
– Прошу прощения. Должно быть, не в то горло попало.
Он густо покраснел, радуясь, что среди них, по крайней мере, нет Мартина и Дженни, которые не упустили бы шанса ввернуть чудовищную двусмысленную шуточку.
Валери по-прежнему хранила странное молчание, и у Ричарда, англичанина, который не всегда разбирался в подобном, сложилось отчетливое впечатление, что тетя и племянница уже обсуждали этот вопрос и не пришли к окончательному согласию. Лапьер, вытирая с галстука соус и не глядя на Лионель, спросил:
– Как вы готовитесь к подобному, мадам? Вряд ли это легко.
Лионель вздохнула.
– Эти сцены не всегда даются легко, но теперь снимают их реже, чем раньше. Завтрашняя отнюдь не необоснованна, она – часть истории. Аморетт сказала, что это один из немногих исторически подлинных эпизодов фильма! – Актриса немного нервно рассмеялась. – К счастью, наш режиссер – женщина. Саша прекрасно понимает, насколько все это неловко. Она даже сравнила свою роль с моей: мол, женщина-режиссер в мире мужчин! Можно мне еще багета, пожалуйста?
Ричард передал ей корзинку.
– Самое главное, – добавила Лионель серьезным тоном, – это доверять партнеру по сцене как актеру. Без доверия и уважения вообще никуда.
В комнате воцарилась тишина.
– А вашему партнеру в этой, э-э-э, сцене вы доверяете? – спросил Лапьер.
– Мой партнер в этой сцене, месье, – это Рид Тернбулл.
На лице Лапьера отразилось недоумение, но Валери тайком качнула головой, давая ему понять, что с темой пора завязывать.
– Ну, по крайней мере, завтра у него должен быть последний съемочный день. – В голосе Лионель звучала надежда. – Сцену решили передвинуть в графике, чтобы отпустить его пораньше.
Дверь открылась, и к ним, запыхавшись, вернулась мадам Таблье.
– О, ну почему бы не начать без меня? – Мадам отодвинула стул и уселась рядом с Аленом. – Пока что они почти все разошлись, но сказали, что завтра вернутся. Первым делом, с утра. Всё твердили: «Да кто такой этот доктор Эйнсворт? Мы хотим увидеть Лионель Марго». Надеюсь, у вас завтра по плану легкий день, потому что выбраться отсюда будет чертовски трудно.
В ответ воцарилось молчание.
– Что?
– Хотелось бы обойтись без этого! – Лионель посмотрела на Валери в поисках помощи, а та глянула на Ричарда, чтобы узнать, не посетила ли его какая-нибудь идея. И в кои-то веки она его посетила.
– Позвольте мне, – застенчиво произнес он и пошел звонить по телефону.
Глава десятая
– Вам повезло, что сегодня ясное утро, – громко произнес Патрис Марнье, прибавляя газу.
Пламя разгорелось, испуская оранжевое свечение и обильный жар. Большой воздушный шар всех цветов радуги величественно оторвался от земли, вызывая восторженные возгласы тех, кто находился в корзине. Высокий Патрис был одет в свободную белую рубашку, темные волосы длиной до плеч растрепались, на щеках темнела недельная щетина, так что любой голливудский продюсер выбрал бы его на роль спасителя дамы, попавшей в беду. Он был похож на мушкетера в увольнительной, и никто не мог отвести от него глаз, кроме Ричарда, который небрежно прислонился к корзине и с весьма самодовольным видом потягивал кофе. Самодовольство подпитывала еще и Валери – тем, что была явно впечатлена его новаторской идеей. Она предсказуемо радовала глаз красотой: с лучезарной улыбкой и развевающимися на ветру волосами, словно на модельной съемке. Лионель выглядела не менее потрясающе: хрупкий ангелок на фоне облаков. Ален, что интересно, слегка нервничал и цеплялся за край корзины. Мадам Таблье – Ричард никак не мог понять, почему она вообще здесь оказалась, – оставалась равнодушной, а Паспарту пребывал в полном ужасе и уткнулся мордочкой в сгиб руки Валери.