Лали кивнула.
— Она показала нам фотографию детей Майи, сына и дочери. Девочка очень хорошенькая, с большими глазами. Знаешь, мне стало так грустно… Они еще маленькие и ни в чем не виноваты. — Чанда взяла паузу, чтобы сделать глубокий вдох, и тут же затараторила снова: — А ты знала, что Майя пробовалась на роль в телесериале? Та женщина из НПО говорила, что Майя, как могла, многим помогала. Она рассказывала девочкам о СПИДе, раздавала бесплатные презервативы и все такое. Мадам Шефали это совсем не нравилось, но она помалкивала. Должно быть, из-за Малини. Я так думаю, эта женщина из НПО, очевидно, и помогла Майе пройти кастинг на роль в сериале. Разве не здорово, если бы кто-нибудь из нас снялся в большом кино или попал в телевизор? И я могла бы, и ты — кто знает?
Лали наблюдала за Чандой, пока та критически разглядывала себя в зеркале. Потом скользнула глазами по болливудским актрисам на заляпанных стенах. Мадхури Дикшит в остроконечном лифчике, Карина Капур в красном платье, Приянка Чопра в мокром желтом сари. Помимо богов и богинь из календарей, самыми популярными предметами декора в «Голубом лотосе» были фотографии этих гламурных красавиц, наклеенные на неровные стены, варварски искажающие тела.
Они обе услышали тихий стон и неясный глухой удар сверху.
— Надеюсь, все не так плохо, — вздохнула Чанда.
— Ты о чем? Что там происходит?
— Иди и сама посмотри, я ничего не говорю. И вообще, я не люблю неприятностей — какое мне или тебе дело до всего этого?
Чанда уставилась в зеркало, прорисовывая линию губ значительно выше естественной; взгляда Лали она старательно избегала.
Лали напрягла слух, пытаясь выделить голос из обычного шума «Голубого лотоса». Голос казался знакомым. И, похоже, принадлежал Амине.
Она бросилась к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, добралась до площадки второго этажа и остановилась перевести дыхание. Теперь она могла расслышать мужской голос, довольно тонкий, но то, чего ему недоставало в тембре, восполнялось мстительной яростью. По голосу она узнала Чинту, одного из головорезов мадам Шефали. Тот сыпал оскорблениями, смысл которых сводился к одному слову «проститутка». Но слов было много, и Лали мысленно удивилась тому, сколько синонимов существует для унижения женщин, торгующих своим телом. «Мы стали ругательством, — с горечью подумала она. — Целая популяция женщин, имеющих единственное средство к существованию, и то, чем мы занимаемся, сведено к одному оскорбительному слову. Но ладно мы, так и всех остальных тоже не щадят. Рано или поздно каждая женщина в устах мужчины превращается в исчадие ада, и на нее навешивают ярлык проститутки».
Тихий скулеж прервал ход ее мыслей, и она поднялась выше, бесшумно преодолевая последние несколько ступенек.
Чинту, коренастый коротышка, стоял посреди комнаты, сжимая в руке что-то похожее на хлыст, а Амина скулила в углу, прислонившись лбом к стене. В лифчике и легинсах, с разметавшимися волосами, она жадно заглатывала воздух в перерывах между всхлипами. Как только глаза Лали привыкли к полумраку, она увидела, что Чинту держит в руке не хлыст, а собственный ремень, причем с массивной металлической пряжкой. Спину девушки испещряли вздувшиеся вертикальные рубцы. Появления Лали никто не заметил, и она стояла, не зная, что предпринять. Вдруг Чинту с диким криком шагнул к съежившейся девушке, схватил за волосы и приготовился ударить ее лбом о стену. Не раздумывая, Лали бросилась на коротышку, навалилась на него всем своим весом, пытаясь сбить с ног. Он оттолкнул ее, и она заскользила по гладкому бетонному полу. Но тут же снова обрушилась на Чинту, впиваясь в него ногтями, охаживая кулаками и пинками.
Трудно сказать, как долго это продолжалось, для Лали все уместилось в долю секунды. И тут из ниоткуда донесся глубокий знакомый голос:
— Только не лицо, Чинту, не вздумай трогать лицо. Тебе следовало бы знать.
И Чинту, и Лали мгновенно замерли, словно сцепившиеся уличные кошки, которых окатили ведром ледяной воды. Ярость покинула Лали, поле зрения, прежде сфокусированное на Чинту, расширилось.
Раздвигая блестящие занавески, через дверь слева в комнату прошла мадам Шефали. Она щелкнула языком и неодобрительно покачала головой, как будто собираясь выговорить Чинту за то, что тот слишком надолго оставил свет включенным.
— Сколько раз я должна тебе повторять? — произнесла она, понизив голос.
Прошла в глубь комнаты, где Чинту все еще кипел от гнева, буравя Лали свирепым взглядом, и тяжело опустилась на пластиковый стул.
Лали ни разу не слышала, чтобы мадам Шефали повышала голос, но и не видела, чтобы кто-то посмел возразить ей или не подчиниться. Сама мадам никогда не поднимала руку, зато насаждала насилие вокруг. И все же многие девушки выбирали ее сторону. Мадам вызывала столько же уважения, сколько и страха, а у некоторых — дикую преданность.
Чинту свернул ремень и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Лали расслышала его тяжелые шаги на лестнице, затем громкий стук, когда за ним захлопнулась дверь.
В левой руке мадам Шефали держала маленькую коробочку — изысканную медную вещицу, со всех сторон усыпанную полудрагоценными камнями. Она поместила ее на колени и открыла. Внутри аккуратно были сложены листья бетеля, и каждый плотно скручен в форме конуса. Она взяла один из них и почти что церемониальным жестом отправила в рот. И после недолгой паузы заговорила с девушкой, все еще жавшейся у стены:
— Приведи себя в порядок. Тебе нужно подготовиться к вечеру.
Амина перестала плакать, как только мадам вошла в комнату. Но и не сказала ни слова. Вытерла нос тыльной стороной ладони и поволочилась к двери. Лали проводила ее взглядом, подождала, пока стихнут шаги, и, стараясь скрыть дрожь ярости в голосе, тихо спросила:
— Что происходит?
Мадам Шефали какое-то время задумчиво жевала, устремив взгляд мимо нее.
— Он все еще приходит? За деньгами?
Вопрос застал Лали врасплох, и вспышка гнева тотчас угасла.
Мадам рассмеялась:
— Для этого тебе и нужен кредит, не так ли? Вы, девочки, никогда ничему не учитесь. Ты знаешь, сколько я заплатила за тебя двадцать лет назад? Две тысячи рупий — не так уж много в наши дни, но для них этого было достаточно. И ты по-прежнему отдаешь им свои деньги?
Лали что-то бормотала, запинаясь и путаясь в ответах. Легкая ироничная улыбка мадам Шефали положила конец ее лепету — Лали отвела взгляд и погрузилась в угрюмое молчание.
После нескольких минут неловкой тишины, повисшей между ними, мадам снова заговорила:
— Когда в дело вмешиваются посторонние, Лали, ничего хорошего не жди. Все, что здесь происходит, касается только нас, понимаешь? Нас одних. Больше никого это не волнует. Мы привыкли жить своим умом; чем меньше людей извне будут совать нос в наши дела, тем лучше для нас. В любом случае ты не получишь этот кредит. Банк не в состоянии дать тебе денег. Если они тебе действительно нужны, приготовься — у нас есть несколько хороших клиентов. Мэм будет сопровождать тебя, но, возможно, тебе придется уехать на некоторое время.
— Уехать? Куда?
— Выяснишь позже. Сначала в отель, потом в одно милое местечко на несколько ночей. Знаешь, как вызывают врача на дом? Вот и представляй себя доктором. Домашние визиты стоят гораздо дороже.
Мадам Шефали поднялась со стула и двинулась вперед, подталкивая свое пухлое тело. Лали крикнула ей в спину, срываясь на визг, в бессильной ярости оттого, что эта женщина по-прежнему имеет над ней власть:
— Что не так с Аминой? Зачем спускать на нее своего цепного пса?
Мадам оглянулась через плечо, улыбнулась и неторопливо двинулась прочь, словно времени у нее навалом.
Оставшись одна в темной комнате, Лали кипела от злости. Пнула ногой стул, на котором сидела мадам, и в изнеможении опустилась на корточки. Ей вспомнился эпизод из далекого прошлого. Однажды она пришла в комнату мадам, безутешная, сжимая в руке пропитанное кровью нижнее белье. Она боялась, что мужчины, которых мадам посылала к ней прошлой ночью, сделали что-то плохое, что-то сломали у нее внутри и теперь она истекает кровью. Мадам улыбнулась — той же улыбкой, что обычно проникала в самые сокровенные глубины и выжигала там все живое. Потом сложила в несколько слоев кусок ткани, показывая, как это делается. Объяснила, что в ближайшие годы Лали предстоит самой мастерить такие прокладки, пока она не сможет позволить себе дешевые гигиенические салфетки. И в ту же ночь продала Лали какому-то любителю менструирующих женщин.
Глава 19
Дипа могла бы воспользоваться лифтом, но решила преодолеть шесть лестничных пролетов пешком. На четвертом пролете она остановилась, чтобы перевести дух. Стояла и наблюдала, как два больших таракана пробираются по полу и исчезают в трещине, которую никогда раньше не замечала.
Презентация книги прошла по предсказуемому сценарию. Несколько известных фигур сидели в дальних углах, погруженные в угрюмое уныние; начинающие авторы заискивали перед издателями, вкусившими славу беллетристами и всеми остальными, кто хотел с ними поговорить. Их неуместное отчаяние и гиперчувствительность к воображаемым оскорблениям утомляли Дипу. Но она стоически терпела, зная, что должна выполнить взятые обязательства. Книга, основанная на реальном преступлении, предлагала его романтизированную версию. Речь шла о нашумевшем убийстве молодой женщины с ребенком, совершенном не так давно. Дипа купила экземпляр, хотя и не собиралась читать, и задалась вопросом, будет ли когда-нибудь раскрыто это дело. Уголки ее рта невольно приподнялись в подобии улыбки. Настоящее преступление заключается в бездействии правоохранителей. Сама она подавала бесчисленные заявления в полицию и могла бы написать не одну книгу о том, как мучительно медленно проходят дни, недели, месяцы и годы, прежде чем начинается какое-то движение. Те, кто никогда не бывал в полицейском участке, те, кто предпочитает обходить его стороной, как клинику проказы, живут иллюзией, будто любое злодеяние тут же заставит систему встрепенуться и начать расследование. В реальности волокита тянется бесконечно, уползая за невидимый горизонт.