— Я понимаю, о чем ты, — говорит Дипа, и Майя усмехается про себя. Ей удалось почти что переспорить грозную Дипу-ди. Это придает ей уверенность, чувство защищенности, как будто она стала цельной, значимой личностью. — Если ты скажешь, что это твой выбор, я не стану навязывать свой. Я знаю, что это твой дом, но там небезопасно. Просто позвони мне, когда… если увидишь…
Майя оставляет телефон на столе. Трубка сальная от пота и жира ее кожи и теперь такая горячая, что она больше не хочет к ней прикасаться. Снаружи, на длинной веранде, где Амина все еще хихикает, только что зажглись лампочки на билборде с рекламой матраса, освещая половину лица Амины. Другие девушки высыпают на балконы, нависают грудями над пыльными перилами, болтают, окликают прохожих.
— Над чем ты там смеешься? — спрашивает она Амину.
— Я говорю Лали-ди, чтобы она взимала со своего бабу плату за хвантазию, я слышала, чем они там занимаются.
— Он не мой бабу, — обижается Лали.
— Ладно, постоянный клиент, и он в тебя влюблен.
Лали корчит гримасу, но Майя подозревает, что обычно колючее настроение Лали-ди смягчилось. Она обнимает их обеих, примиряет в импровизированном объятии.
— А-а-а… прекрати. Моя кожа такая липкая от пота, не прижимайся ко мне, — ворчит Лали.
— О-о-о, — Амина растягивает букву «о», нарочно липнет к Лали. — А когда придет твой писатель-бабу и захочет лечь на тебя сверху? Тогда что ты скажешь, ха?
Лали закуривает сигарету и говорит очень серьезно, глядя на девушек в доме напротив:
— Возьму с него двойную плату по хвантазийной ставке.
Все трое хохочут до слез. А потом устремляют взгляды на гигантский билборд с женщиной в пеньюаре, призывно восседающей на белоснежном пушистом матрасе.
Собирается дождь. Угрожающе темнеет по углам, куда не заглядывает глаз, если только не боится. Над спутанными электрическими проводами, что зависают над башнями BSNL и столбами CESC, раскачиваясь, как ветви деревьев в первый день муссона, скапливаются оловянно-чернильные гроздья неведомого будущего. Так выглядит смерть. Капля чернил в неподвижной воде. Она тонет, расправляет свои щупальца, истощает себя, размножаясь в изгибах и сухожилиях. Они трое еще не знают этого, но чувствуют, что это причудливое существо сидит где-то глубоко в костях, куда не добирается разум.
— Эй, знаете, что рассказывал мне писатель-бабу? Когда-то здесь жил факир, Сона Гази, вон там, за улицей Дурга Чаран Митра, в ту сторону, — показывает Лали.
Двое других смотрят на нее, улыбаясь, поддразнивая.
— Он сказал, что именно поэтому место называется Сонагачи. Сахибы сделали его эксклюзивным. В те времена здесь могли жить только девушки, которые обслуживали горских сахибов, — заканчивает Лали, затягиваясь сигаретой.
В едком облаке дыма ей чудится образ женщины, какой она хотела бы стать и, может быть, еще и станет. Воплощение роскоши и стиля, о чем пока можно только мечтать.
Амина заливается смехом, и Майя сгибается пополам. Лали хмурится.
— Твой писатель-бабу — это нечто, — говорит Майя, и Лали чувствует досаду, потому что она была втайне очарована, когда мужчина рассказывал эту историю, завязывая веревки на штанах. Рассказывал нервно, заикаясь, понижая голос, как будто доверял Лали великую тайну.
Через несколько часов Тилу будет что-то бормотать о деньгах, переминаясь на пороге.
— Хвантазия стоит дороже, — сердито заявит Лали, достаточно громко, чтобы все услышали.
Майя мягко улыбнется в своей комнате, постукивая ногой в такт песне на хинди, которая ей очень нравится. Через несколько часов она погасит свет, притворившись, что в комнате никого нет. Ей не хочется развлекать посетителя. Она думает о своих детях. Сын вдумчивый и медлительный, но дочь — настоящая зажигалка. У нее талант к танцам. Майя напоминает себе, что нужно поискать хорошего учителя танцев, какого-нибудь безобидного старикашку.
А пока что тепло поднимается от бетона. Жар вырывается из сердца мягкого суглинка гангских низин, погребенных под асфальтом, и тянется своими щупальцами наверх, к трем женщинам на балконе, который давно нуждается во внимании муниципалитета. Они перевешиваются через перила. Они смеются. Завтра воскресенье, и Амина лениво размышляет, не купить ли ей немного баранины. Жар лижет их кожу, ручейками пота стекает по извилистым тропкам тела, вниз по склону шеи, останавливаясь над холмиками приподнятых грудей, теряясь в складках плоти. Женщины смеются, дурачатся, подкалывают друг друга. Запах их кожи поднимается облаком. Это один из тех по-настоящему синих вечеров. Луна еще не совсем полная. Еще несколько дней, думают все трое. Еще несколько месяцев, лет, десятилетий до полноты, до жизни, уникальной для каждой из них, вылепленной по их формам, а потому обволакивающе мягкой и уютной. Но эта надежда слишком мимолетна, слишком призрачна.