Я поднялась на ноги, придержала колонну, словно она уже падала, и пошла до следующей...
Через минуту я вошла в вестибюль донжона. Здесь воздух был не такой, как в нефе. Тишина звенела октавой выше, а шаги, беззвучные в переходе, отдавались тягучим эхом. В этом пространстве я продвигалась успешнее: дошла примерно до середины и повернула налево — как солдат на плацу. Сместилась на несколько шагов и выставила перед собой руку: незримая психологическая преграда уже наезжала на мозг. Еще три шага — терпение кончилось, я включила зажигалку. До арочного проема, ведущего на улицу, оставалось метра четыре. Из темноты выдвинулось сводчатое обрамление из тесаных камней. Я вошла в нишу и обнаружила, что дубовые двери перекрыты засовами. Испуг кольнул под ребра, но быстро отпустил: замки на двери отсутствовали. Массивные бруски квадратного сечения вполне по-старомодному покоились между вбитыми в дерево скобами. При желании они легко снимались. Не знаю, какое это имело значение, но, вероятно, не функциональное — дань «вековых традиций». Кроме этого выхода существовали еще как минимум два, причем один из них (на террасу) наверняка был открыт. Поднатужившись, я обеими руками, как штангист штангу, приподняла брус. Он оказался тяжелее, чем я хотела (эдак раз в десять). Он выбрался из скобы и тут же выскользнул из моих рук. Я отпрыгнула — он свалился на пол с оглушительным грохотом! Плевать. Нас не догонят! Я схватилась за второй брус, приложила силушку молодецкую. И его туда же! Снова сумасшедший грохот. Дверь открывалась наружу — я навалилась на нее плечом, поехала. Выпихнулась на свежий воздух и чуть не захлебнулась от свободы...
К сожалению, это была иллюзия свободы. Но я не знала! Возликовала, как дитя, и побрела, спотыкаясь о камни, по бледно очерченной тропе. Между тем усилился дождь. Он уже не моросил, он хлестал тугими струями. Но погодная ситуация меня не беспокоила. Тропа петляла между камнями. Я спотыкалась, урюхивалась в колючие заросли, но, как упрямая ослица, поднималась, брела заданным курсом. Потянулся перешеек. Кончились камни. За последними глыбами возвышалось еще одно приземистое тело — явно рукотворного происхождения. Джип Бритова. А хватит ли у меня силенок залезть в него и завести мотор? А то. Залезть и завести как раз получится (при наличии заводящего приспособления), но смогу ли я лавировать по скользкому серпантину?..
Не смогу, не умею. Шут с ним, с Бритовым...
За приземистым телом открылось еще одно. Второй автомобиль. Черный, зловеще-красивый. Крупнее, чем джип. Минивэн. Его здесь не было два дня назад! Операторская?..
Достойная всестороннего анализа мысль не успела закрепиться. Двери джипа распахнулись! Две фигуры в длинных, до пят, «плащаницах» бросились наперерез. Я метнулась в сторону, но споткнулась, упала па колено. Самый ловкий (истинный офицер и джентльмен) подхватил меня под мышки, не дал переломиться. Я воткнулась головой в «плащаницу» — плотный дождевик, едко пахнущий резиной. Он тактично поставил меня на ноги, но не отпустил — стиснул за плечо. Учтиво поинтересовался:
— А вы далеко, собственно, собрались, мэм?
Я заплакала от отчаяния. Начала размазывать слезы, как какая-то кисейная барышня.
— Не надо плакать, мэм,— образумивал меня «офицер». — Вам не станет легче от слез. И из замка выходить не надо. Вы же знаете, это запрещено правилами.
— Пожалуйста... — бормотала я. — Мне нужно уйти, поймите...
Но эти двое были неумолимы. Один извлек из дождевика рацию, начал скупо рапортовать под шум дождя, а другой, сжимая меня за плечо, повел обратно. Я почти не сопротивлялась, когда он тащил меня через камни, буераки, не визжала, когда он подвел меня к «парадному подъезду» замка Кронбери. Но когда он попытался затащить меня в замок, встретил ожесточенное сопротивление.
— Ну же, мэм, — твердил он. — Вам незачем растрачивать себя по пустякам. Идите в замок, мэм, и бог с вами...
Его благодушие в столь поздний час легко объяснялось: какое ни есть, а развлечение. Но я этим развлечением уже объелась.
— Оставьте меня в покое, черт вас побери, — упрашивала я. — Куда вы меня тащите? Я сама пойду... Вот посижу немного и пойду — без вашего участия. Имею я право на прогулку перед сном?..
В конце концов он отвязался от меня. Плюнул на истеричную оторву с закидонами и убрался восвояси. Его дело — не пускать людей дальше перешейка, а на территории замка пусть хоть вешаются...
А я осталась предаваться горьким размышлениям. Дождь хлестал, как из брандспойта. Я смешалась с этой слякотью и ничего не чувствовала. Но близилась ночь — должны все люди... А спать под дождем — не самое обворожительное занятие для подверженной респираторным заболеваниям дамы.
В состоянии частичной прострации я вошла в замок. Сколько было времени? Не знаю. Возможно, половина одиннадцатого. Опять не хватило ума обойти замок и войти со стороны террасы. Зачем? Здесь короче...
Я погрузилась в беспросветную темень. В густой, колеблющийся мрак. Самое время делать хвост пистолетом. Говорят, в густой тьме обитает ужасное привидение Эмпуса с ослиными ногами. Заманивает людей в уединенное место, выпивает кровь и пожирает еще трепещущее тело...
— Почему вы боитесь? — спросил над ухом металлический голос.
Я шарахнулась, как от Годзиллы. Дворецкий! Где он? Темень лютая, хоть глаз выколи... И остановилась, покрываясь коркой льда. Такое ощущение, что стекающая с меня вода замерзла в одночасье, окутав меня арктической стынью.
— Почему вы боитесь? Где вы? — повторил металлический голос. Чиркнула спичка. Зашипела, как гадюка. Синее пламя осветило бесстрастное лицо. — Ах вот вы где... Идите немедленно к себе и не выходите. И запомните, вам нельзя выходить из замка.
Блеклое пламя скукожилось, погасло. Дворецкий чиркнул новой спичкой и шаркающей походкой потащился к двери — задвигать свои засовы. А я опять побрела наугад через неф. На плаху. Состояние частичной прострации менялось тотальным умопомешательством. Построение логической цепочки прервалось, в голове запрыгали фантастические образы и аллюзии; в мире на одно психически неуравновешенное существо стало больше. По неяркой полоске под дверью я определила, что нахожусь в вестибюле жилого флигеля. Машинально свернула к северной лестнице. Доволоклась до ее подножия, нашла на ощупь перила...
Начала восхождение и чуть не заработала удар, когда откуда-то сверху на меня обрушилась... музыка!
Дикий, пещерный рев «Рамштайна» — яростный выброс энергии — встряхнул замшелый замок и меня, дрожащую, обтекающую курицу! Истошный вопль певца в аккомпанементе визжащей гитары легко проник на первый этаж. Загулял по гулкому вестибюлю. Взревели басы. Раздался топот людей и восторженные крики из нескольких глоток.
Просто кто-то наверху врубил бумбокс на максимальную громкость. И поставил не самую изысканную в мире музыку.
Но для моего расшатанного сознания это послужило чуть не началом Судного дня. Или Судной ночи. Я не могла слушать эту музыку. Я люблю тихую музыку. В голове творилось что-то немыслимое. Туалетный визг соло-гитары продирался в мозг, разрывая его на части. Я отпрянула от лестницы, заткнув уши, доволоклась до обратной стены и начала тыкаться мокрым носом в двери. Соображения — полный ноль. Я инстинктивно хотела убраться подальше от того, что в узких кругах именуется музыкой, эта музыка мне казалась дьявольской, написанной специально для того, чтобы официально закрепить за мной статус умственной калеки. И ей это удавалось!
Левая дверь — обиталище Винтера — оказалась запертой. Он тоже особенный? В кухне я напоролась на какой-то бак и в страхе выметнулась вон. По дури влезла в третью комнату — на мою беду, она оказалась открытой. Свет горел, но не сказать, что электрический. Свеча горела на столе. А в изголовье Богородицы в грязном, растрескавшемся окладе — еще одна. Эта крохотная иконка стояла на видавшей виды тумбочке, а перед иконой на четвереньках неистово молилась горничная, Юдифь, или как там ее, эту мымру... Она отбивала поклоны до земли, отклячив тощую задницу. Что-то монотонно бормотала. Я не могла разобрать ни слова, да и не хотела, зачем мне это надо? Я замерла в изумлении. Дикая картина. Движение двери с ворвавшейся музыкой чуть не загасило пламя свечей: оно качнулось, почти легло...
Молящаяся медленно обернулась. Никогда не видела такого злого лица. Возможно, виной тому были танцующие по комнате тени? Я увидела остроносое угрюмое рыльце, немытые секущиеся волосы, в беспорядке падающие со лба; стиснутые, практически отсутствующие губы...
Индивид с нормальной нервной системой, возможно, не узрел бы в этой богобоязненной аспидке конкретно инфернального образа. Но мне она в тот момент показалась страшнее всех кошмаров, вместе взятых и умноженных друг на друга. Химера с головою змеи и задницей голодающей жабы...
Я попятилась, даже не извинилась. Психоз комфортно обустраивался в голове. Воевать с ним уже не было средств. Затупились мои топоры. Разве что ударной дозой спиртного. Или клином — по другому клину...
Зажав плотно уши, я отправилась па лестницу — больше в этом замке идти было некуда...
Обещанный Рустамом карнавал походил на какое-то безумное языческое шоу. Музыка гремела в проходе, сотрясая стены. Довольно сильный бумбокс. Откуда у них музыка? Я обшаривала комнату каждого, ничего подобного не замечая. Входит в сервис?..
В мерцании свеч между «аппендиксом» и сквозным коридором корчились человеческие фигуры. По стенам плясали тени, создавая иллюзию большого количества людей. Кто-то тряс импровизированным факелом. Кто-то был в самодельной маске. Все орали в меру возможностей, вопли накладывались на роковое неблагозвучие, отдельные слова не прослушивались. Полуобнаженное женское тело извивалось вокруг мужского, мужчина ловил ускользающие женские формы, смачно тискал их, норовил прижать к себе... Коптящий факел рисовал в пространстве узоры; еще двое совершали безумные встречные прыжки, одновременно сдирая с себя одежды... Лишенный мелодичности рок назойливо барабанил по ушам. Я пыталась продраться через это буйство. Но они прыгали вокруг меня, кто-то озверело схватил меня за руку, провернул вокруг оси. Копоть факела ударила в лицо.