— Я убью тебя, сука... — прошипела горничная, взводя курок. — Я убью тебя, и Бог простит мне это убийство...
— Не надейтесь, — обреченно вздохнула я. — Бог прощает заблудших, а не тех, кто долгие годы верой и правдой служит его основному оппоненту. Вы напрасно перешли на «ты», Юдифь. Есть одно верное наблюдение: любой, кто начинает мне вульгарно тыкать, дольше одной минуты не живет.
Пистолет заметно дрогнул. Шиншилла быстро окинула взглядом прилегающие территории и облизнула сухие губы.
— Не тот случай, с-сука... Молись. Что ты хочешь перед смертью?
— Чтобы у тебя хрен во лбу вырос, кретинка ты безмозглая, — грубовато призналась я.
Эта фурия не шутила. Да и ладно с ней. Она действительно нажимала на курок: железная закорючка уже ползла безо всякой надежды на остановку, а посиневший от напряжения палец усиливал нажим.
Говорят, на фоне смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь. Заявляю ответственно: полный бред. Жизнь не может пронестись составом. Мозг обреченного — не компьютер. Громыхнет наиболее значимый эпизод, услужливо заготовленный подсознанием. Это тот эпизод, который, по его мнению, является в вашей жизни определяющим. Передо мной проплыла моя несостоявшаяся свадьба. Тройка с бубенцами, я в фате. Все такие прикольные, улыбаются. Лица, правда, голодные. Купола из сусального золота, солнышко в полный рост, священник лопочет свои заклинания: «...венчаются раб божий и страх божий... и хранить друг друга вечно, в бедостях и радостях, покуда смерть...»
Грянул выстрел, разорвав серую скуку старых стен. Я не успела досмотреть живую картинку. Поп в расписной сутане замер с открытым ртом... Во лбу у шиншиллы вырос красный, распахнутый хрен — наглядная демонстрация, чем входное отверстие отличается от выходного. Выражение лица практически не изменилось. Выронив пистолет, шиншилла ударилась грудью о перила (разве это грудь?). Но преграда отбросила ее назад. Она упала навзничь и успокоилась.
Потирая ушибленную коленку, со стороны нефа подошла Жанна. В руке дымился пистолет Бригова. Покуда я проявляла чудеса ловкости и отваги, брюнетка успела спокойно переодеться и запахнуть под горло кожаную «простатитку». И это правильно — осенняя простуда штука безжалостная.
— Я давно подозревала в этой стерве дуру, — показала Жанна стволом на покойницу, — Кто же так поступает? Давно подмечено специалистами: хочешь убить человека — убивай без базара. А не тряси перед ним стволом, не тяни резину, не развлекай разговорами — какой ему прок от твоих разговоров?
— Ну почему же, — пробормотала я, — нормально поговорили... Спасибо, Жанна.
— Спасибо, — фыркнула брюнетка,— Спасибо в карман не нальешь. И на счет не положишь. Ладно, проехали. Мы с тобой квиты. Кстати, — спохватилась Жанна, — ничего, что я с тобой на «ты»? А то не проживу дольше минуты.
Мне стало смешно. Я судорожно икнула. И как будто стала возвращаться к жизни — не отрывочными кусками, а в полный формат, наполняя голову ветром, смыслом и содержанием.
— Ничего, — разрешила я. — Послушай, — я во все глаза уставилась на Жанну, удивляясь нахлынувшей способности удивляться, — а почему ты мне помогаешь? Путь из замка открыт, руки в ноги — и беги.
Она пожала плечами:
— Но ты же мне помогла.
«Потрясающая взаимовыручка, — подумала я. — Главное, очень уместная для данной публики. Так и просимся на Доску почета: гордость и краса клиентов нашей Фирмы»...
— Нет, серьезно. — Она прочитала «добродушную» иронию в моих глазах. — Мы не говорим о совести, Вера. Мы говорим о понятии «долг». А долги надо платить. Хотя бы частями. Понятия у меня такие — старомодные. Ты вытащила меня с балкона, не дала разбиться, хотя никто тебя об этом не просил.
— Просили, — возразила я. — Ты сама просила. Помогите, дескать, спасите... Ну я и пошла у тебя на поводу. Машинально, понимаешь? Не хотела я никого спасать.
— Я тоже не хотела, — буркнула Жанна, нагибаясь за пистолетом. — Просто эта дура так удачно подставила затылок — устоять невозможно. Хлебом не корми, а дай кого-нибудь убить... Возьмешь? — Она протянула мне ладонь, в которой лежал довольно увесистый пистолет — строгой прямоугольной конфигурации, но с кокетливой вязью на рукоятке. — Отличная штука, между прочим. Держи. Это «бердыш», под натовский боеприпас «парабеллум». Восемнадцать патронов, скорострельность как у автомата.
— Возьму, — согласилась я. — Постреляю. Но перед самолетом я его выброшу, хорошо? Не повезу я эту бандуру домой. Мне положить его там некуда, все шкафы забиты...
Жанна тускло улыбнулась. А я, приподняв натруженную пятую точку, сунула пистолет за пояс, достала фотоаппарат и сошла с последней ступени. Расквашенное месиво на лбу шиншиллы представляло не самый аппетитный натюрморт, но я должна быть последовательной, раз взялась. А то люди смеяться будут.
— Ты спятила, — испугалась Жанна. — Чердак рухнул, чудачка? Какого хрена ты делаешь?
— Я должна сделать натюрм... прости, репортаж, — сказала я, сверкая вспышкой. — Не волнуйся, Жанна, я снимаю только мертвых... или почти мертвых.
— У тебя точно не все дома, — она покрутила пальцем у виска. — Впрочем, сделаешь мне тоже пару карточек. Так, на память. Воспоминания о глубокой заднице, которую мы имели честь посетить.
Я убрала фотоаппарат.
— По поводу задницы. У тебя есть предположения, почему Игра пошла прахом?
— Есть такие, — кивнула Жанна. — Я почти уверена. Очень тонкая игра в Игре, но все разлезлось благодаря чьей-то жадности. Не удивлюсь, если для Фирмы в этой связи наступают непростые деньки.
— А конкретнее?
— Это было обычное жульничество... — Воспоминания об утраченном состоянии продолжали ее мучить — черные глаза то вспыхивали, то гасли, осунувшаяся мордашка периодически вздрагивала. — Я заключила контракт в середине августа. Через пару дней я получила электронное послание: мне предлагалось приехать к указанному времени на шестнадцатый километр Восточного шоссе — я не буду называть тебе свой родной город, — провериться насчет слежки, дойти до дачного кооператива «Золотая нива» и посетить восьмой дом на улице Живописной. В конце письма значилась приписка: «Для желающих остаться». Она-то меня и подтолкнула. Я отправилась по адресу и в указанном доме обнаружила двух женщин. Одна из них была Эльза, другая...
— Особа лет сорока, с аккуратной стрижкой, ухоженными руками, карими глазами и располагающим к себе голосом, — перебила я.
— Точно, — щелкнула пальцами Жанна. — Она представилась Ириной Викторовной...
— Да хоть Анной Ахматовной, — вспыхнула я. — Эту женщину зовут Верой Владимировной Поляковой, она моя абсолютная тезка, и по ее милости я тут стою.
— Кх-м, — кашлянула Жанна. — Весьма возможно. Она успела по всем фронтам. Так вот. Она познакомила меня с Эльзой и предложила интригу. Сразу оговорясь, что поступает вопреки правилам, подвергая нас всех смертельной опасности. Игроки до определенного дня не должны знакомиться и вступать в договоренности. Если мы хотим, то можем отказаться. Но шансов выиграть по-честному у нас мало, поскольку прочие игроки — мужчины. Я подумала и согласилась. Тогда она и предложила свой план. Мы заключаем в замке «фиктивные браки», что увеличивает наши шансы дожить до... третьих петухов, то бишь до третьего покойника, а затем по предварительной схеме, которая уточнится на месте, начинаем уничтожать своих мужчин. Схема не идеальная, но в данной ситуации единственно выигрышная. При этом она выдала нам полную информацию об остальных участниках Игры и примерной обстановке замка, не забыв в десятый раз напомнить, что поступает «противозаконно» и все мы с этого дня должны стать молчащей братской могилой...
— А что она хотела получить за свой риск? Процент от призового фонда?
— Ни-че-го, — отчеканила Жанна. — Даже больше. В случае благоприятного исхода дела эта женщина обещала перевести на наши счета дополнительно по сто тысяч долларов. От себя лично.
— Но это чушь!
— Вовсе нет. Я своим умом добралась до истины. Следи внимательно за полетом мысли и поправь меня, если зарвусь. Мы имеем дело с тотализатором, в котором участвуют богатенькие буратины и вертятся бешеные суммы. На нас ставят. За нас «болеют». Допусти на минуту, что эта таинственная особа тесно связана с кем-то из буратин, разыгрывающих свою удачу. Эту связь она могла не афишировать работникам Фирмы... Изучается предварительная видеосъемка, изучаются биографии, личные дела фигурантов, их человеческие слабости и способности, симпатии и антипатии к другим фигурантам. В последний день перед Игрой распорядитель хлопает в ладоши: «Делайте ваши ставки, господа!» В Игру вступает «шуршащий элемент». Кто-то ставит на меня с Мостовым, кто-то на Эльзу и Арсения. Кто-то на других — скажем, на Рустама и Арсения. Или Бурляка и Мостового. Ведь никто не знает, куда заведет Игра; обладание «парой» — вовсе не панацея от смерти... И лишь один юморист под общий хохот делает ставку... на меня и Эльзу! На двух баб!
— Черт! — пронзило меня. — Гениально!
— Вот именно. Это техническая брешь в работе Фирмы. До нынешней Игры ее никто не обнаружил. Слабое место, понимаешь? И лишь одна женщина, имеющая связь с руководством Фирмы, до этого додумалась. Она их просто кинула! Околпачила! Как мальчишек! Подставила тебя, чтобы выиграть время, уйти на дно. А ставка на кону — колоссальная. Жадность фраера сгубила. Этот некто огребал весь банк, оставляя с носом коллег и саму Фирму. Ведь никто не допускал такого исхода — не могут две бабы уделать четверых мужиков! Фирма могла понести колоссальный убыток, фактически разориться. И во избежание беды у руководства остается единственный выход — смухлевать. Один из призеров должен погибнуть. В таком случае правила нарушены: ни игрок, ни Пиноккио, поставивший на баб, не получают свои деньги. То есть Фирма сама должна нарушить свои же священные правила. Но Бригову это богохульство поручать нельзя — он слишком чтит кодекс Игры. Однако имеется прислуга — те же люди Фирмы. Поступает приказ дворецкому — уничтожить игрока. Он бежит на море и убивает Эльзу. Следует доклад. Но у Фирмы новые соображения. Поступает новый приказ — уничтожить вообще всех оставшихся. В том числе Бригова. Руководство не может пойти на столь отпетый риск