— Прибыли, Вера. — Он остановил свое немытое авто на центральной площади небольшого городка. — Центр мироздания — город Гилзморо. Если честно, ничего особенного. Вроде Стрежевого. Десять тысяч населения, из них половина — пенсионеры. Остальные без затей — токарь, пекарь и аптекарь. Мы стоим на Парадиз-стрит: за спиной ресторан «Авлида», несколько забегаловок. На север «bus station» — оттуда курсируют автобусы на столицу.
— Спасибо, Шурик. — Я коснулась его руки, сжимающей баранку. Шурик вздрогнул. Загрузил в глаза необъятную тоску. Не хотел — нечаянно получилось.
— А давайте махнем со мной, Вера? Клянусь, я вас пальцем не трону. Будем таскаться по ресторанам, в горы ходить. Замок старинный откупим, на денек, два. Вы никогда не бывали в старинном рыцарском замке — с плесенью и привидениями? Говорят, незабываемые ощущения...
— Простите, Шурик, — покачала я головой, — у меня самолет в десять вечера.
И что значит пальцем не трону? Я так старо выгляжу?
— Да шучу я, — улыбнулся Шурик. — Понимаю, нереально. Счастливо долететь, Вера. Лучше бы я вас не встречал.
— Нет, не лучше, Шурик. — Я привстала со своего сиденья и поцеловала его в губы — со всей щемящей воздушностью. Чтобы вспомнил, кто такие сибирячки. Подождала минутку, пока он меня обнимет и сделает то же самое. Потом простилась и покинула машину.
Фактически это был конец моим телесным мучениям. Оставались мучения моральные, но эту штуку я научилась сносить. Это не трудно, если хорошо потренироваться.
Ближайший автобус на Лондон уходил в час дня. А сейчас у нас было начало десятого. Я добрела до ближайшей гостиницы в закопченном домике из бурого кирпича. «У Берни», — извещала покоробленная вывеска. «Очевидно, они не смотрели фильм «Уикенд у Берни», — подумала я и отправилась снимать номер. Гостиница, как и весь городок, имела очень грустный вид. Грустный интерьер, грустные мимозы в вазочке, грустный служитель за стойкой, попивающий традиционный английский чаек. На нем были такие трогательные белые гольфы! Не торгуясь, я сняла номер на сутки (хотя надо было на три часа) и по грустной дребезжащей лестнице поднялась наверх. В комнате имелись душ и утюг. Самое желанное. Я отмыла с себя всю мерзость последних дней — отмыла на раз, на два, долго стояла, подставляя лицо целебным струям теплой воды. Я навела порядок в своей сумке, отгладилась, почистила перышки и отправилась принимать пищу. На вопрос, где в этом симпатичном городишке можно хорошо поесть, служитель отложил газету и ответил, что неподалеку есть очень уютное кафе «Бабочка» — пять минут на север по Парадиз-стрит, там очень вкусно жарят сардины, и, пока не умерла в позапрошлом году его супруга Бетси, они очень часто туда захаживали. А овдовев, он туда больше не захаживает. Уж больно обстановка «Бабочки» напоминает ему старушку Бетси.
Старик не страдал излишним любопытством. И традиционной местной чопорностью он не страдал. Я любезно поблагодарила и пошла в город.
Этот городишко был проще некуда. Самые примитивные трехэтажные дома — с отсутствием архитектурных закорючек и мелких деталей. Пожухлые цветники, газоны. Мутноглазые фонари. Лишь в центре несколько особняков в старинном георгианском стиле — с высокими фундаментами. Люди в серой одежде. Женщины — в плащах, мужчины — в грубошерстных вязаных изделиях. У порога искомого заведения прямо на улице сидел пожилой морщинистый господин и, не замечая прохожих, читал газету «Таймс».
Я присела в глубине зала, искренне недоумевая, почему обстановка «Бабочки» напоминает портье старушку Бетси. Здесь не было никакой обстановки. Стулья, столы, потолок и стены. Двое посетителей, сонно двигающие челюстями. Третий посетитель — сладко зевающий. Подошел официант в жилетке из овчины (он же хозяин, он же шеф-повар), поинтересовался, не изволит ли чего мисс. Предложил сардины или что-нибудь мясное. Пока я разрывалась между бифштексом и ростбифом, зал потихоньку заполнялся.
— Давайте бифштекс, — выбрала я. — А еще лучше двойной. И ростбиф. А также глазунью и чай. Газету не надо.
— Мисс из Восточной Европы? — прищурившись, поинтересовался хозяин заведения.
— Что вы, мистер, мисс из Баккардии, — поспешила ответить я. Официант задумался и весь в сомнениях кивнул. Он уже слышал это слово. Пока он не удалился в свои кулуары, я спросила его, где тут можно проявить пленку и напечатать фотографии. Тайный ценитель принца Флоризеля показал на окно:
— Прямо через дорогу, мисс. Там лавка скобяных изделий, а налево дверь за стеклом — в отдельчик «Фужди».
Поблагодарив, я уверила его, что к бифштексу вернусь, и отправилась через дорогу.
— Шесть фунтов, мисс, — принимая мою пленку, сказал морщинистый старик с подслеповатыми глазами. — По всему вероятию, через час ваши фотографии будут готовы. Других клиентов нет, затишье, мисс... н-да. Я скажу Виоле, она напечатает. Вы сможете подойти?
Я уверила его, что за мной дело не станет, и отправилась принимать пищу. Я вернулась через пятьдесят минут, когда бифштекс удобно уложился на дно желудка, придавился ростбифом, смочился чаем и начал потихоньку перевариваться. Очень мудро, что я вернулась через пятьдесят минут, а не через час. Печатных дел мастера только закончили свою работу. Трясущийся старик выносил из зашторенной каморки конверт с фотографиями. Разглядев меня перед прилавком, он затрясся еще сильнее. Покрылся бледными пятнами. Притормозил и замялся у своей шторки.
— Это мое? — спросила я, показывая на конверт.
— Это ваше, — пробормотал старик. — Откуда у вас это, мисс?
— Давайте, — потребовала я, протягивая руку.
Частная собственность священна и безусловна. Она есть гарантия индивидуальной свободы. И никто не имеет права на нее покуситься. Поколебавшись, старичок сделал два робких шажка и протянул мне конверт. Отдернул руку, словно я могла ударить его током.
— Откуда у вас это, мисс? — повторил старик.
Из-за шторки показалась любопытная девчушка с розовыми щечками — то ли родственница, то ли наемная работница, чей труд старик нещадно эксплуатировал. Покосилась на меня испуганным глазом и спряталась за шторку. Старик напряженно ждал ответа.
— С Интернета скачала, — буркнула я. Господи правый, тоскливо подумала я, тебя учить, Вера Владимировна, что мертвого лечить. Неужели ты думала, что они будут печатать это непотребство с закрытыми глазами?
Я приоткрыла конверт, вытянула наугад две фотографии. Провалиться мне в подвал замка Кронбери! Он со мной — навеки!.. На одной фотографии на фоне бурного моря и надвигающихся с востока туч лежал мертвый Бригов. Изумительное качество печати... На второй фотографии упомянутый Бригов был еще жив. Я сняла его в тот момент, когда он получил вторую пулю — в живот. Его согнуло пополам, он стоял весь в крови, держась за живот, и смотрел на меня дикими глазами, словно говоря: да что ты делаешь, идиотка, не снимай меня, я не в форме!..
Что я делала, действительно? Зачем я это делала? Откуда я такая хлобыстнулась? Меня скрутило, как баранку. Дыхание сперло. Я сунула фотографии обратно в конверт, прижала к груди и попятилась. Старик смотрел на меня со страхом.
— Спасибо, — пролепетала я и юркнула в застекленную дверь.
На улице клешня, стиснувшая мой позвоночник, разжалась. Дышать стало легче. Но круги перед глазами продолжали носиться. Натыкаясь на скучно-серых туземцев, я отправилась на юг по Парадиз-стрит. Пройдя один дом, я вошла под сень внушительного платана и обернулась. Старик стоял у порога своей лавчонки и что-то сбивчиво втолковывал плотно сложенному мужчине в фуражке и с дубинкой на поясе. Мента науськивал! При этом старик показывал пальцем в мою сторону, а не слишком сообразительный «бобби» смотрел то на меня, то на старца. Наконец до него дошла определенная часть изложенного.
— Неу? Miss? Wait a minute! — крикнул он профессионально поставленным баритоном. Помахав мне пухлой ручонкой — да-да, вам, не ошиблись! — и, придерживая болтающуюся дубинку, засеменил в мою сторону.
Я не могла бы ему объяснить происхождение снимков. Происхождение покойников я тоже не смогла бы объяснить. У меня самолет в десять вечера! И трудности с английским языком. Я не Копенгаген! И пистолет в гостиничном номере!..
Я чуть насмерть не зашибла какого-то дохленького юнца, толкающего перед собой велосипед. Кто-то из них точно свалился. «Сори», — буркнула я и, прижимая к груди конверт, точно нелюбимое, но родное чадо, побежала по тротуару.
— Have a nise day, — пошутил молодой мужчина, прижимаясь к стеночке. Котелок бы еще нахлобучил...
Пожилая супружеская чета — оба в очках, оба с палочками — испуганно раздвинулась. Я пролетела между ними и свернула в узкий проулок. Появились мусорные баки, кусты. За кустами — глухой забор с внушительной дыренью. Проклиная себя за очередное головотяпство, я пролезла в дырку и оказалась в каком-то пустынном дворике, где было безлюдно и опрятно. Трогательно круглые кустики, шестиугольные окна с ажурными решетками. Я нырнула за свежекрашеный сарай, протиснулась между кирпичными завалюшками и через очередную щель в заборе вылезла в соседний переулок. В двух шагах опять виднелась Парадиз-стрит (и что в ней райского, хотела бы я знать?).
Я повернула влево и пошла, поминутно озираясь, по этому переулку, пока не вывернула на параллельную улочку, заросшую «маскировочной» акацией. Здесь я нашла тихий скверик с лавочками. Забралась на самую дальнюю и принялась скатывать в трубочку конверт с фотографиями.
Нет, полиция города на ушах не стояла. Ради хрупкой девчонки с сомнительными фотографиями? Да кто их видел, кроме подслеповатого старца да милашки подмастерицы? Где, позвольте, состав преступления? А само преступление, извиняемся, где?
Успокойся, уговаривала я себя, твои страхи не вечны, они пройдут. Вечен только Жид, да и тот неизвестно где болтается. Покури, угомонись. Инцидент-то смехотворный, меньше безумия, меньше нервов, Вера Владимировна, дорогая...
Я окутала свою лавочку голубым табачным дымом и через несколько минут успокоилась. Все в порядке, этот мир преходящ, и любой поступок в нем спрогнозирован свыше. Даже глупый.