, выслала их мне, чтобы я окончательно поверила. Чтобы я прочувствовала, содрогнулась и сделала свой роман не бездарной писулькой, а пронзительным криком души.
Поздно. Наш поезд ушел, опередив расписание.
Однако история не картошка, не выкинешь.
Мертвые мужские лица, вырванные фотовспышкой из темени склепа. Каждое в отдельности — крупным планом, лишенное индивидуальности и характеризующееся лишь продолжительностью существования в качестве трупа. Я узнавала их — по подробному описанию рассказчицы. У одного ссохшиеся почерневшие губы. Глаза наполнены болью. Невезучий по всей программе. Есть такие люди: что ни делают — все насмарку... У другого яркая улыбка и пышная шевелюра — по мнению Самсона, свидетельство долголетия, жизненной силы и уверенности в себе... Третий изумлен — он не ожидал от жизни такой подляны; он ведь бог, а богам умирать некрасиво... Четвертый деформирован, лежит неудобно, вмяв лицо в пол — не поймешь, что хочет сказать. И хочет ли вообще прокомментировать ситуацию...
Общий план — все четверо. Дружно. Сплоченно. Несимпатично. Следующий снимок — человек не мертвый. Он схватился за живот, искаженным лицом повернут к фотографу. У него приятное мужское лицо. Но боль в глазах — вселенская. Вследствие этой боли он весь перекошен, вырван из размеренности жизни. За спиной у человека море и массивные перила балюстрады... Пожилой мужчина с орущим лицом висит над разлохмаченной пропастью, сухие пальцы судорожно сжимают обломки половиц. Он синий от нечеловеческих усилий, в глазах — «предвкушение смерти», они пылают, как густо-красные карбункулы... Этот же старик — разбросанный по полу. Раздавленный, переломанный. Окончательно погибший... Неприметная женщина — серая мышь — с отвратительным кровяным сгустком во всю ширину лба... Снова море. Человек, заваленный камнями. Устроился калачиком, спит, как убитый... Белокурая «Гретхен» в полосе прибоя. Стройное тело плещется в воде. Волосы рассыпаны, их поедает пена...
В голове гудели траурные трубы. Я убрала фотографии в конверт. Бросила на самую верхушку стеллажа. Траурные трубы смолкли. Я подождала, убедилась, что они действительно смолкли, а не настраиваются на новую мелодию. Ладненько.
Пять минут прошли в тоскливой тишине. Только машины за окном гудели и сталкивались. Мягко ступая, в комнату вошла Варюша — моя любимая двоечница и единственный кандидат на поднос стакана воды в старости.
— Ты получила алименты от Бережкова, маман? — Она с опаской сапера оглядела комнату, как будто проверяя, не наблюдается ли вблизи меня какой внезапной табуретки. Это что-то свеженькое в ее лексиконе — гоняться за родимым чадом с табуретом.
— Получила, — дерзко бросила я.
— А почему мы еще не в «Баскин Роббинс»?
— Деточка, — назидательно сказала я, — эти жалкие копеечки твой так называемый папа высылает на твое взращение и воспитание, их так мало, что решительно отвергаются всякие там мелкие буржуазные радости, вроде мороженого с шарик от кинг-кон... блин, пинг-понга, стоимостью в сто двадцать рублей...
— Ой, маман, не дури, — нахмурила бровушки Варюша. — Традиция есть традиция, не тебе ее ломать. В котором часу побредем?
— Вечером, — буркнула я. Побредем, паломники. А про себя подумала: если не стану жертвой репрессий.
— Класс, — просияла Варюша. — Смотри не обмани. А то знаю я тебя. Слушай, мамахен... — Моя обездоленная кровинушка явно не рассчитывала оставить родственницу наедине с собой. — А вот я через месяц паспорт получаю. Это важное событие, да?
— Неслыханно важное, — подтвердила я. — Это твоя первая зарубка во взрослой жизни.
— А кем я буду? Я имею в виду, фамильярно. Вот по метрике я вроде Бережкова. А по духу — Косичкина. А в паспорте я чего буду?
По какому это духу она, интересно, Косичкина? По святому, что ли?
— А в паспорте ты будешь не чего, а через черточку, — объяснила я, — Бережкова-Косичкина, вот как. Вроде Бендер-Задунайского. Или Мамина-Сибиряка с Бонч-Бруевичем. Замуж выйдешь — добавишь третью черточку. Станешь Бережковой-Косичикной-... м-м, ну, допустим, Бурштейн. Если повезет.
— Я знаю, — кивнула Варюша. — Если не повезет, стану Дуняшкиной.
— А теперь иди и открой Ожегова на слове «фамильярный», — строго приказала я. — Потом отчитаешься.
— Хорошо, маман. — Варюша вздохнула. — Счастливо сделать вид, будто ты трудишься.
Она закрыла дверь. Но ненадолго.
— Ах да, — сказала Варюша, открывая дверь, — тебе звонила целая прорва мужиков.
— Я знаю.
— Еще звонила женщина. Представилась Марией Федоровной. Вроде бы межгород — там все время что-то взрывалось и трещало. Я сказала, что не имею морального права тебя будить, а если у нее имеется важное дело, то пусть перезвонит в полночь — к наступлению пика твоей активности. Она сказала, что уезжает с любимым человеком, перезвонить не сможет, и просила передать, что в жизни есть только одно счастье — ощущение собственного покоя и безопасности. А тот, кто счастлив по другой причине, просто не ведает истинной причины своего счастья. И тем счастлив вдвойне. Как-то так, мамахен. Тебе этот бред ни о чем не говорит?
— О многом, — улыбнулась я. — Спасибо, Варюша. Ты запомнила слишком длинную фразу. Не забудь ее на всякий случай повторить перед сном, договорились?