– Кури, – махнул рукой Исай Яковлевич, – ты же знаешь, что я бросил. Сердце последнее время что-то шалит, спорить с врачами надоело.
Слух о его болезни доходил до Зеленина, он молча спрятал портсигар в карман и сказал:
– Нами разработана сложнейшая операция, и меня тревожит ее исход.
– Это ты о биологическом оружие японцев в районе Хайлара? Донесение от группы есть?
– Группа всего сутки за кордоном. Не сомневаюсь, что Мамаев и Черных рискнут всем, чтобы проникнуть на объект.
– Проникнуть-то они проникнут, только как выберутся? – постукивая карандашом по столу, хмуро сказал Бабич. – Мы пытались проникнуть туда неоднократно. Люди исчезают бесследно. А почему ты считаешь, что донесение агента, завербованного в отряде Асана, деза? Он же очень близко подобрался к этому скотоводческому хозяйству. – Бабич провел рукой по редеющим волосам и пытливо глянул на него из-под низко сидящих бровей: – У тебя самого-то какие мысли на этот счет?
– Слишком легко ему это удалось. Мы не можем ошибиться, Исай Яковлевич. Представляете объем катастрофы, который обрушится на Дальний Восток? А наша армия? Да нам самое меньшее головы поотрывают за такой просчет. Мне жаль, что я уезжаю накануне таких событий. Скажите Вадису, чтобы ждал подтверждения от группы Мамаева о местонахождении объекта. Только тогда пусть подает сведения Худякову о бомбежке. Считаю, что для уверенности надо разбомбить все, что выявит спецгруппа.
– Приказано щадить гражданские объекты. Это все-таки территория чужой страны, – покачал головой Бабич.
– И то верно, – вздохнул тяжело Павел Васильевич и, взглянув на часы, добавил: – Надо еще обо всем сообщить Соколову.
Зеленин встретился с Соколовым в тот же день и сообщил, что его переводят в Германию, что Вадиса необходимо ознакомить с работой опергруппы Мамаева, так как теперь он будет получать радиограммы и докладывать в Центр о результатах. На следующий день Зеленин вылетел в Берлин. Первого августа Соколов с руководителями подразделений Управления Смерш Забайкальского фронта встречал на военном аэродроме Домна нового оперативного начальника – генерал-лейтенанта Вадиса Александра Анатольевича[63]. Причины, по которым произошло срочное, секретное перемещение руководителей, были известны только Сталину.
Глава 9За кордоном
Пограничная тропа вывела их по распадку к Аргуни. Река шумела на перекатах, поблескивая волнами в слабом свете стареющей луны, от воды наползал клочковатый туман, покрывая прибрежные траву и кусты седоватой пеленой. Сопредельный китайский берег был скрыт мраком, в избах ни огонька, лишь иногда гавкали собаки, видно, чуяли движение на советской стороне. Пограничники вытащили спрятанную в кустах тальника надувную лодку. Один из них сел за весла, четверо пассажиров разместились на скамейках, как было оговорено заранее. Кто-то шепотом сказал: «Пошли!» и с силой толкнул суденышко, оно качнулось и поплыло, сносимое течением. Боец с силой налегал на весла, у борта журчала вода. Анастасия зябко куталась в вязаную кофту – от реки тянуло холодной сыростью. Галечная отмель чужого, заросшего по краям осокой берега, возникла внезапно. Метров в десяти от кромки воды начинался подъем. Мамаев выпрыгнул на берег, подал руку Черных, следом за ними выбрались Комогорцев и Краснов. Лодка отчалила и поплыла обратно.
Стараясь не потревожить подошвами сучка или камня, группа, пробираясь по заболоченной пойме, вышла на проволочное заграждение. Мамаев выстриг саперными ножницами проход в колючке и осторожно развел концы. Они скрытно двигались по распадку, который вывел их на пологую местность, поросшую невысокими, редкими кустами тальника. Слева на фоне неба виднелись крыши домов. Мамаев махнул рукой в сторону глубокого оврага, группа свернула вправо и, вытянувшись цепочкой, направилась вглубь китайской территории. В серых предрассветных сумерках они вышли к дороге. В условленном месте их ожидала двухосная телега, запряженная мохнатой монгольской лошадью. Возница в широкополой соломенной шляпе курил трубку и мурлыкал под нос заунывную мелодию. Мамаев что-то спросил его на китайском и, дождавшись ответа, приказал всем садиться. Когда они загрузились, телега покатилась вдоль берега реки, поскрипывая колесами на выбоинах мягкой проселочной дороги.
– Никак не могу привыкнуть. Вот, кажется, и небо, и река, и кусты такие же, как у нас, а все сразу чужим стало, – тихо сказал Егор сидевшей рядом Черных.
– Мне эти места знакомы, и такого чувства нет. Я же родилась в Маньчжурии. Отец работал на КВЖД, он брал маму и меня в детстве в инспекционные поездки. В Хайларе тоже несколько раз бывала, – тихо ответила Анастасия.
– И давно вы отсюда уехали? – спросил Краснов.
– Давно. Школу и институт я окончила в Советском Союзе.
Кучер высадил пассажиров возле заросшего черемухой и боярышником узкого распадка, а сам свернул на юг, в сторону города. Идти по утреннему холодку было легко. Ранние пташки уже весело щебетали в кустах, тянувшийся от реки туман ложился на отяжелевшие от росы кусты. Отряду предстояло добраться до заимки младшего урядника отряда Асано Белокрылова Ивана Тимофеевича – агента Смерш, завербованного Мамаевым еще в сорок третьем году.
В августовский разгар сенокосной поры Белокрылов с женой и двумя работниками-китайцами жил на заимке, построенной рядом с Аргунью, которую в Маньчжурии называли Хайлархэ. Зимовье стояло возле обрывающейся в низину сопки, у ее подножия бил студеный и чистый родник. Усадьба была большая. Иван Тимофеевич пристроил к избе просторные сени, под одной с ними крышей имелся сарай для хранения рабочего инвентаря, дальше шли сенник, стайки для скотины и конюшня. На берегу реки стояла банька.
Расположившись в пределах видимости, отряд с полчаса наблюдал, есть ли на заимке посторонние. Вокруг все было спокойно. Хозяйка, пышногрудая и крутобедрая женщина в светлом ситцевом платье, в белом, повязанном над самыми бровями платке, стирала в корыте белье. Возле сарая высокий, могучего телосложения мужчина с лицом, заросшим русой курчавой бородой, колол дрова.
– Вы тут побудьте, а я в гости схожу, – сказал Мамаев, вставая с примятой травы.
Насвистывая вальс «На сопках Маньчжурии», он подошел к плетню и громко поприветствовал:
– Доброго утречка, хозяева!
Белокрылов воткнул топор в чурку и направился к гостю.
– Доброго утра, Семен Дмитриевич! Давненько к нам не заглядывали. Заходите, – распахнув калитку, пригласил он.
– Да я не один, Иван Тимофеевич. Друзья со мной пришли.
– Так и их зовите. Дом просторный, места всем хватит. Дарья, ставь самовар, гости у нас! – крикнул он жене, прислушивающейся к разговору мужчин.
Хозяйка сполоснула руки у прибитого к столбу рукомойника и скрылась в сенях.
– Как у вас тут? – спросил негромко Мамаев, глядя ей вслед.
– Спокойно, посторонние не наведываются, да и покос начался, людям не до гостей. Работников я на два дня в город спровадил. Вещи ваши поздно вечером привезли, никто не видел. За Дарью не беспокойся, она слова лишнего никому не скажет.
– День побудем у тебя, а к вечеру увезешь нас до постоялого двора, там переночуем и утром тронемся в Хайлар. Перед этим улучи время, расскажи жене, что мы занимаемся контрабандой. Скажешь, что уговорили тебя за хорошие деньги вещи спрятать, сегодня за ними пришли. Потом похвалишься перед Дарьей, сколько денег за сутки заработал. И накажешь, чтобы о гостях помалкивала, мол, японцы за нарушение закона обоих порешат. Береженого Бог бережет, Иван. Ей лишнего знать ни к чему.
– Сделаю, как скажешь. Зови своих, пусть выходят, – сказал Белокрылов, глядя в сторону поросшего кустами распадка.
Семен негромко свистнул и махнул рукой, приглашая спутников. На ведущей к дому тропинке показались Краснов, Черных и Комогорцев.
Гости поплескались у рукомойника и гуськом потянулись в избу. Яркое солнце заливало чистую, с белеными стенами избу. Помня лекции Клетного, мужчины стянули с себя картузы и, не проходя в комнату, перекрестились на образа в красном углу, поклонившись, хором произнесли:
– Мир дому сему.
Мамаев усмехнулся про себя, заметив, как заалели щеки комсомольца Комогорцева, старательно кланявшегося на божницу. Хозяйка, сновавшая с чашками от загороженного цветастой ситцевой занавеской запечного угла к большому, покрытому клеенкой столу, покосилась на гостей и, заметив, как чинно они вошли в дом, расправила черные нахмуренные брови. Семен знал, что казачки в этих местах строго блюли все христианские обычаи.
Иван Трофимович прошел в красный угол, сел во главу стола. Дарья, смахнув полотенцем невидимую крошку, пригласила:
– Проходите, гости дорогие, отведайте, что Бог послал.
Гости расселись на придвинутые лавки и оценили гостеприимство хозяйки. В какой момент она исхитрилась, но на столе исходила паром молодая, только что сваренная картошечка, шипела на сковороде желтоглазая яичница, в чашках лежали малосольные огурчики и посыпанные зеленью кружочки красных помидоров. К этому великолепию добавлялось нарезанное пластами отварное мясо, розовое сало и начесноченная домашняя колбаса. Хозяин взял стоявшую в центре стола запотевшую, только что из погреба бутыль с самогоном и налил всем в граненые стаканы.
– С прибытием вас, – произнес он и, чокнувшись с гостями, не торопясь выпил.
Егор тоже опорожнил свой стакан, понюхал пышный пористый хлеб с хрустящей ароматной корочкой и с тоской оглядел стол. Даже в спецшколе он не наедался досыта и есть хотел всегда, а сейчас почему-то кусок в рот не лез и к сердцу подкатывала злость. Он вспомнил ребят-одноклассников, которые после смены засыпали в цеху у станков, потому что с голодухи не было сил добраться до дома.
– Вы почему не кушаете? – спросила встревоженно Дарья.
Он взглянул в ее чистые синие глаза, и ему стало неловко, злиться на эту женщину было не за что. Она была не виновата, что жила нормальной жизнью в этом мирном краю, не думая о страшной войне, что гремела на другом конце земли. Больше того, ее муж рисковал всем, помогая таким, как он, и страшно было представить, что с ними станет, узнай японцы об их связи с советской контрразведкой.