Поездку решили не откладывать на завтра. Поручик ушел за машиной, а постояльцы поднялись в номер Мамаева.
– Мы не должны разделяться, – категорически сказала Анастасия, бросив на кровать широкополую соломенную шляпу. – Давайте откажемся от услуги этого поручика и поедем самостоятельно, на двух экипажах.
– Мы поедем на машине Успенского. Петр останется в гостинице с нашими вещами, – резко возразил капитан.
Комогорцев кивнул головой, принимая приказ командира.
В комнату заглянул бармен Костя и сообщил, что машина Успенского ждет их у крыльца.
Черных холодно кивнула «родственнику» на прощание и первой забралась на заднее сиденье. Краснов сел возле водителя. Мамаев, наказав Егору никуда не отлучаться из номера, устроился рядом с ней.
Егор подождал, пока автомобиль не скрылся за поворотом, потом поднялся к себе в комнату и завалился на кровать. Самым трудным было просто лежать и гадать: или они реально смогли прошмыгнуть под носом у японской контрразведки, или их давно уже разоблачили и за ними скоро явятся из жандармерии. Как никогда, ему сейчас хотелось оказаться дома, в Зюльзе. Обнять маму, которую давно не видел, деда, побродить с ружьем по тайге. Егор постарался прогнать от себя мысли о доме. Он понимал, что в любой ситуации, чтобы не выдать группу, ему остается изображать обиженного родственника, которого взяли с собой только как слугу-носильщика.
Машина Успенского миновала городской сад, в котором стоял увенчанный двуглавым орлом обелиск, воздвигнутый в честь трехсотлетия дома Романовых, пропетляв по пыльным улицам, выбралась за город и переехала по мосту на левый берег Хайлархэ. Дорога шла вдоль реки. Вокруг простирались монгольские плоскогорья, с сопками разной высоты и формы, с падями, перевалами, долинами, многочисленными речушками, заросшими тальником, черемухой и дебрями дикой малины и смородины. На плоскогорьях росла трава-острец – самое огромное богатство этих степей, дающая превосходное сено огромным отарам овец, бесчисленным стадам рогатого скота, верблюдам, табунам низкорослых выносливых лошадей. Потому и разводили здесь свои скотоводческие хозяйства ухватистые забайкальские казаки, приглядевшие еще в семнадцатом веке эти благодатные места.
Постепенно грунтовая дорога свернула к предгорьям Хингана. Машина поднялась по крутому склону горы на небольшой перевал, сквозь редкий лесок спустилась с хребта, обогнула скалистый мысок и вывела к усадьбе.
Уставшие от тряской дороги, сомлевшие от духоты и пыли спутники выбрались из машины. Мощенная тесом дорожка вела к калитке в ровном бревенчатом заборе. Гремя цепью, грозно залаял пес. Успенский первым вошел в ограду, прикрикнул на собаку, та, заворчав, спряталась в конуру. Гости вошли следом за ним. Во дворе стоял крепкий пятистенный дом под железной крышей, сложенный из толстых бревен. К нему были пристроены сени и крытая веранда. За домом виднелся огромный сарай, двухэтажный амбар, здесь же стоял небольшой тепляк, за которым раскинула ветки черемуха.
– А я думаю, на кого это Байкал лает, а это Сашенька приехал! – выглянув из-за ситцевой занавески, закрывавшей дверной проем, воскликнула сухонькая старушка и торопливо сбежала по высоким ступеням. – Совсем о нас забыл, – обнимая Успенского, укорила она.
– Не сердись, бабуля, дела замучили, – расцеловал ее Александр Иванович. – Я вижу, одна хозяйствуешь, куда народ девался?
– С утра Иван Феоктистович всех собрал и на дальние покосы увез.
– Надолго они уехали?
– Продуктов на неделю собрали. Пока стоит погода, будут косить.
Внук не подал вида, что такая новость очень обрадовала его. Он знал, что его служба в ЯВМ не нравилась деду. Но ослушаться Амано и не выполнить его задание Успенский не мог, знал, чем угрожало нарушение приказа не только ему, но и всей семье.
– Что же ты тут встал! – вывел его из задумчивости голос бабушки Веры Игнатьевны. – Гостей привез и во дворе держишь.
Успенский представил ей своих спутников. Она сначала провела их в тепляк, там они умылись с дороги у рукомойника, а потом прошли к дому по настланным тесовым дорожкам. Скинув в сенях обувь, вошли в просторную комнату, в которой стояла русская печь, пахло свежеиспеченным хлебом и сдобой. В избе с выбеленными известью стенами было светло и прохладно. На открытых двустворчатых окнах слегка колыхались от ветерка вышитые занавески.
– Вот тут мы и хозяйничаем с дедом, а сыновья да внуки только на покос да на праздники приезжают, – суетилась возле любимого внука и его гостей старушка. – Вы проходите в горницу, устраивайтесь, отдыхайте с дороги.
– У вас здесь так хорошо и спокойно, в городе такой благодати нет, – произнес Мамаев, с улыбкой глядя на хозяйку. – В машине насиделись, если позволите, то мы лучше прогуляемся по вашей усадьбе.
– И то верно! Там возле бани калитка есть к речке, а на берегу малина и смородина поспели, сходите полакомьтесь ягодой, а мы с Сашей ужин сгоношим.
Оставив внука и бабушку вдвоем, гости прошли мимо навесов, под которыми размещался сельскохозяйственный инвентарь, телеги, сани, сбруя, за навесами тянулись скотные дворы. Огород находился в нижней части усадьбы, примыкающей к речке. Там же, на берегу, стояла баня.
– Крепко живут, – с неожиданной завистью сказал Мамаев. – У нас в Забайкалье таких дворов уже не осталось. Весь скот в колхозах.
– На Украине до войны тоже богато жили. Мало что осталось. Фашисты много деревень уничтожили. Стариков, женщин и детей запирали в амбарах и живьем жгли, гады, партизанам мстили. Пожарища вместо домов остались, и людей нет, а здесь благодать, – сказал Краснов.
– Пока Япония ведет войну на юге, здешнее население никто не трогает. Но это не значит, что так будет всегда. – Черных окинула взглядом пасторальный пейзаж. – В метрополии на островах живет слишком много людей, и империи нужно жизненное пространство. Японцы считают, что самый дешевый и удобный способ завоевать его – это применить бактериологическое оружие. Люди во время эпидемий вымрут, а все богатства страны достанутся армии победителей.
– Так все же станет заразным: земля, вода, животные. Как они здесь жить после этого собираются? – возмутился Краснов.
– К вашему сведению, Илья, микробы – тоже живые существа, они гибнут от воздействия хлора или карболки. Проведут дезинфекцию, и можно будет начинать переселение великой японской нации на континент. Биологическое оружие существует для того, чтобы уничтожить людей. Все это объясняется борьбой за выживание, – холодно глянула на него Черных и, открыв калитку, пошла к зарослям малины.
– Капитан, ты слышал, о чем она сейчас так спокойно говорила? – Яростно сверкая глазами, Краснов заступил дорогу Мамаеву. – До такого даже фашисты не додумались!
– Что ты от нее хочешь? Все ученые – немного ненормальные. Для них что микроб, что человек – все одинаково. Черных – светило в микробиологии. Ее рекомендовала нам Москва.
– Не доверяю я таким ученым. – Лейтенант зло глянул в сторону осторожно спускавшейся к речке женщины.
Свет керосиновой лампы разгонял вечерний сумрак, заполнивший веранду серым светом. Ничто не нарушало мирного покоя усадьбы, только иногда доносился писк испуганной пичуги, да гремел во дворе цепью пес-охранник. После сытного ужина все пили чай с вареньем из лесной малины и слушали рассказ Александра Ивановича.
– Мой дед родом из Забайкалья. Едва его призвали на службу в Первую сотню 1-го Читинского полка, как полк бросили на усмирение восстания ихэтуаней. Дед получил свой Георгиевский крест, когда в районе реки Хуньхэ их полк разбил многократно превосходящие силы китайцев. В Русско-японскую войну его сотня воевала в составе знаменитого отряда генерала Мищенко, прославившегося лихими набегами на врага. Домой в Быркинскую станицу он вернулся полным георгиевским кавалером.
– Это он хвалится вам своими подвигами, когда самогонки на праздник выпьет. А не рассказывает, что не на коне домой вернулся. Его казаки-однополчане израненного на телеге привезли. А сколько с той японской войны казаков не вернулось! – вмешалась в рассказ внука Вера Игнатьевна. – Из-за ранений его и на германскую не призвали. Поженились мы вскоре, двое сыновей родили. Если бы голытьба бунт не затеяла, мы бы так и жили в Бырке. Какой у нас там дом справный был, – горестно покачала она головой.
– Лучше этого? – спросил Мамаев.
– Не хуже, сынок. Чтобы нам все это заново завести, столько мытарства пришлось пережить, один Бог ведает. Бежали-то от красных голые, лишь бы себя и детей спасти. Хорошо, граница рядом да родня здесь, на КВЖД, жила. Помогли маленько.
– А чего же бежали? – спросила Анастасия.
– Молодая ты еще, не ведаешь того страха, что мы пережили, когда брат на брата войной пошел. Вот и Ваня мой вздыбился, как же – герой, за царя воевал, присягу давал! И про раны свои забыл, когда Григорий Михайлович Семенов клич кинул. Да не сдюжили они против красных, вот и бежали мы сюда от расправы.
– Правда все равно на нашей стороне осталась. Мы живем себе, не горюем, и никто нас не трогает. А по красным прокатилась война страшнее Гражданской. Верно, господа предприниматели? – спросил Успенский, разливая по бокалам вино.
– Вы правы, поручик! За многие годы жизни на маньчжурской земле мы привыкли пребывать в благоденствии, в сознании, что никакие политические бури нас не касаются, – поднимая бокал, произнес Мамаев.
Анастасия видела, как побелело лицо Ильи от слов Успенского. Она понимала, что прошедшему с боями от Москвы до Берлина Краснову тяжело принимать психологию этих вроде бы русских людей, которые радуются, что Родина испытала весь ужас фашистского нашествия. Чтобы разрядить обстановку, она капризно произнесла:
– Мужчины всегда говорят о войне и политике, а мне это совсем не интересно. Я видела у вас гитару, Александр. Вечер так хорош, давайте лучше споем.
– И верно, Сашенька. Давно я не слышала твоих песен, – поддержала гостью Вера Игнатьевна.