Полицейские, чертыхаясь, уже почти час обшаривали дно реки в месте, указанном Колбовским.
– Но почему вы решили, что именно здесь? – недоуменно спросил Кутилин.
– Я прошел сюда от дома Рукавишниковых по самой прямой и логичной траектории, – пояснил Феликс Янович. – Если моя теория верна, то грабитель хотел как можно быстрее избавиться от украденного. А как это сделать проще и быстрее всего?
– А не закопать? – выразил сомнение Иван Осипович.
– Помилуйте, зачем же так утруждаться? – Феликс Янович развел руками. – Это нужно искать лопату, потом маскировать следы. Учтите, что здешний люд очень ушлый. Если они увидят свежеразрытую землю, то не поленятся раскопать схрон. Убийца не мог этого не понимать. А тут – совсем рядом река. Что может быть проще, чем спуститься сюда и бросить все в воду? И берег как раз удобный – обрывистый.
– И все-таки я до сих пор не понимаю вашей теории, – вздохнул Кутилин.
– Потерпите немного! Как только найдем доказательства, я изложу вам все соображения, – пообещал Колбовский, нетерпеливо вглядываясь в воду.
– Учтите, если они ничего не найдут, то мое имя в местном полицейском участке предадут анафеме! – предупредил Петр Осипович.
Колбовский хотел что-то ответить, но в это время раздался крик одного из полицейских.
– Нашел!
Он стоял по колено в воде, зажав в поднятой руке облепленную грязью, но вполне опознаваемую деревянную шкатулку.
В шкатулке обнаружились те самые бусы из поддельных кораллов, нитка мелкого дешевого жемчуга, две серебряные брошки и серебряная цепочка с крестиком, принадлежавшая когда-то матери Аглаи Афанасьевны. В перечне пропавшего недоставало только броши в виде цветочной корзины, которая привела к Ваське Перцу.
*
Настенные часы с тяжелым медным маятником как раз внушительно отбили одиннадцать, когда Петр Осипович и Феликс Янович вернулись в кабинет судебного следователя. От лени и апатии Кутилина не осталось и следа. Он возбужденно хлопнул дверью, торопливо сбросил шинель прямо на пол у порога и прошел за стол. Петр Осипович извлек бумаги, открыл письменный набор и принялся торопливо писать.
Феликс Янович чуть помедлил у двери и, не удержавшись, поднял упавшую шинель. Пристроив ее аккуратно в шкафу, рядом со своей, он устроился на стуле в ожидании вопросов. Пока Петр Осипович строчил, Колбовский с тоской изучал окончательно загубленные грязью штиблеты, вид которых доставлял ему сейчас настоящее душевное страдание. По счастью, пауза долго не продлилась. Петр Осипович нетерпеливо щелкнул пальцами.
– Давайте же! Рассказывайте ваши соображения!
– Их пока, к сожалению, не так уж и много, – признался Колбовский. – Сразу скажу – пока не имею ни малейшей идеи, кто убил бедную Аглаю Афанасьевну. Но убежден, что это не Васька Перец. И не какой-то еще грабитель. Кража безделушек явно была лишь прикрытием настоящего мотива.
– Это я уже понял, – нетерпеливо кивнул Кутилин. – Но как вы до этого дошли?!
– Мне сразу показалось, что ограбление выглядит очень нелепо, – вздохнул Колбовский. – Знаете, словно пустой конверт. Вроде принесли письмо и даже адрес на нем написан. Но внутри – пустота. И такое письмо сразу кажется странным, потому что совсем легкое, невесомое. А я много лет сортирую письма и уже могу по весу сказать, сколько листов и какой бумаги в каждом конверте.
– Но кому и зачем нужно отправлять пустой конверт? – Петр Осипович озадаченно почесал лоб.
– Это я для примера, – пояснил начальник почты. – Ну, если важно, то вообразите себе, что кто-то таким образом подает другому человеку некий знак. Например, что отправитель жив. Но писать опасно, и поэтому он просто пересылает пустой конверт, на котором нет обратного адреса.
– Ага, – Петр Осипович удовлетворенно кивнул. – Так понятнее. То есть, в нашем ограблении вы сразу заподозрили такой пустой конверт?
– И по той же самой причине, – кивнул Феликс Янович. – Это ограбление ничего не весило. Ценность украденного – ничтожна!
– А вот тут вы не правы, Феликс Янович, – прервал Кутилин. – Это для нас она ничтожна. А какой-нибудь бродяга на эти деньги может есть и пить целую неделю. Ржаной хлеб и сивуха стоят дешево.
– Да, конечно, – согласился Колбовский. – Но нищий, решивший украсть такую малость, не будет рисковать шкурой и бить по голове девицу. Он, скорее, падет на колени и будет умолять дать ему копеечку. Легко представляю, что Аглая Афанасьевна по доброте душевной и так отдала бы ему все свои побрякушки.
– А если это кто-то пострашнее, чем просто нищий?
– Тот бы рыкнул на нее, ножом погрозил или просто кулаком. Но убивать бы не стал – ему потом жизни не будет, если кто прознает. Рукавишниковы давно там живут. Аглая Афанасьевна всю жизнь опекала местных сирот и вдов. Ко всем праздникам посылала еду и деньги в бедные дома. Отца ее не любили за скупость и тяжелую руку. А вот дочь хоть и считали полоумной, но никто бы на нее руки не поднял. Потому я сразу подумал, что дело липовое. Лиходей пришел не за деньгами. Он пришел убить.
Словно сам напугавшись звука этих слов, Феликс Янович умолк. Повисла тишина, и лишь часы равнодушно постукивали, выбрасывая секунду за секундой в пустоту. Петр Осипович и Феликс Янович смотрели друг на друга, связанные пониманием простой и страшной вещи. Был только один человек, который хоть что-то выигрывал от смерти Аглаи Афанасьевны. Это ее жених – Алексей Васильевич Муравьев.
– Однако нам не стоит торопиться с выводами, – поспешно сказал Петр Осипович.
– Да, конечно! – подхватил Колбовский. – Ни в коем случае!
Кутилин встал с места, уронив при этом перо на пол. Попытался поднять его, но неловко ткнулся локтем прямо в угол стола. Крякнув от боли, распрямился, плюнув на перо. Сунув руки в карманы сюртука, судебный следователь принялся ходить по комнате, раздраженно хмыкая. При этом, бормотал себе под нос что-то не слишком вразумительное. Однако же Феликсу Яновичу был прекрасно понятен смысл его бормотания.
– Нет-нет, не может быть, – насуплено говорил себе под нос Кутилин. – Это абсурд! Абсурд, слышите вы!
Феликс Янович молчал, зная, что эти слова обращены отнюдь не к нему.
– И что нам следует теперь делать? С какого края взяться, едрить твою мать?!Нельзя же просто предъявить ему обвинение?!
Половицы жалобно поскрипывали, вторя безуспешным вопросам.
Наконец, Петр Осипович прервал блуждания и посмотрел прямо на Колбовского.
– Но отпускать Перца пока не буду. Пущай посидит, подумает – ему лишним не будет. А настоящего убийцу это, глядишь, расслабит.
– Верно, – кивнул Феликс Янович, – а вы пока допросите еще по разу всех причастных.
– Всех – это кого же? – удивился Петр Осипович.
– Ну, не только же господин Муравьев с Аглаей Афанасьевной часто общался. Еще я, например. И господин Бурляк. И этот юноша… который все время с Муравьевым ходит.
– Да, Струев, – буркнул Иван Захарович. – Хорошо-с! С вас и начнем.
И вместе с решением обретя некое подобие спокойствия, он вернулся за стол и поднял перо с пола – на этот раз без неприятных происшествий.
*
Следующее утро было для Феликса Яновича крайне безрадостным – таким, каким оно оказывается после бессонной ночи, если, конечно, она не проведена за чтением увлекательной книги. Домой он вернулся, когда куцая темнота уже уползла в колодцы, а город просветлел от предчувствия солнца.
Сняв штиблеты, но так и не раздевшись, Колбовский прилег на узкий и жесткий диванчик в гостиной и – тут же провалился в зыбкий нервный сон. Разбудила его Авдотья, загремев на кухне сковородками и медником.
Чувствуя ломоту во всем теле, Феликс Янович едва не свалился с неудобного дивана, который был явно предназначен лишь для приема нежеланных гостей. После мук пробуждения Колбовский, взглянув в небольшое настенное зеркало, тут же испытал муки стыда за помятый внешний вид. Волосы всклокочены, жилет и брюки покрыты пятнами грязи, сорочка похожа на жеваную газету. Чтобы не будить любопытство Авдотьи, Феликс Янович почти прокрался в уборную, где холодная вода и жесткий роговый гребень несколько привели его в чувство. А, выпив горячего шоколада, которое Авдотья готовила все с тем же неизменным удивлением, что барин пьет «дитячий» напиток, Колбовский почувствовал себя намного лучше – бессонная ночь становилось бледной тенью перед наступающим днем. Феликс Янович смаковал горячий сладкий напиток и предчувствовал бурные события, грядущие в Коломне.
События не заставили себя ждать.
*
Кутилин как опытный следователь постарался скрыть новые обстоятельства дела. Однако Коломна подобно любому маленькому скучающему городку отличалась тем, что любая тайна здесь существовала не долее нескольких часов. У каждого полицейского, кто мочил ноги в Москве-реке в поисках бус Рукавишниковой, были семьи. В каждой семье не обходилось без супруги или сестры, которая жаждали самых свежих новостей. Особенно в тот вечер, когда муж почти до ночи задерживается по служебным делам. И подчас откровенность становилась единственным способом умаслить супругу в дни неурочной работы. При этом, не все дамы отличались болтливостью: некоторые честно держали язык за зубами об услышанном от мужа. Но достаточно было одной Марии Парамоновны Огородниковой, чтобы весть о находках разнеслась по городу и осела во всех домах как летняя вездесущая пыль.
И хотя Васька Перец все еще сидел под замком, люди уже начали поговаривать, что вина его выглядит сомнительной. Все это вынуждало Петра Осиповича торопиться. В первые же пару дней после вскрытия фальшивой кражи, обнаружились новые обстоятельства, которые еще пару дней назад могли показаться незначительными, но – не теперь. Главным было то, что накануне смерти Аглаи Афанасьевны произошла еще одна прилюдная ссора Струева и Бурляка. На сей раз они столкнулись в «сивцовском» кабаке, где, будучи оба во хмелю, учинили новый безобразный скандал со взаимными обвинениями и угрозами. До драки дело не дошло, но лишь потому, что хозяин кабака Сивцов этих дел не терпел и нарушителей тут же выставлял на улицу. А снаружи как раз пошел ливень, несколько охладивший пыл недругов. Однако же, как говорили многочисленные свидетели, Бурляк грозил Струеву кулаком и клялся отомстить его патрону «лишив самого дорогого». Свидетели несколько по-разному цитировали слова незадачливого поэта. Кто-то говорил, что Егор Мартынович чуть ли не прямо клялся убить Муравьева и всех дорогих тому людей. Другие возражали, что ничего конкретного Бурляк так и не сказал, лишь обещая невнятную месть и небесную кару.