– Она была доказательством до выхода пьесы. После стало почти невозможно доказать, что я написал ее раньше, – пожал плечами Муравьев. – Разумеется, у меня были свидетели. Но, уверен, что На-в нашел бы своих не меньше. У меня не было шансов.
– И вы даже не стали пытаться доказать свое авторство?! – изумился Феликс Янович. – Просто сдались?
– Я же сказал – в этом не было смысла! – раздраженно мотнул головой Муравьев. – Мне пришлось отступить. Но я не сдался. Просто понял, что иду не тем путем.
Он замолчал. Колбовский ждал продолжения, но поэт поднялся на ноги и подошел к камину. Взял с полки коробку с папиросами, открыл.
– Будете? – предложил Муравьев.
Колобовский покачал головой. Муравьев закурил, стряхивая пепел прямо в камин. Некоторое время царила тишина, нарушаемая лишь шипением папиросы.
– Теперь вы понимаете меня? – неожиданно спросил поэт.
– Возможно, – осторожно сказал Колбовский. – Вы хотите сказать, что та история заставила вас найти новый путь – путь поэзии.
Муравьев кивнул.
– Но это делает для меня еще более необъяснимой ситуацию с Бурляком, – воскликнул Колбовский. – Как вы, пережив подобную кражу, решились на такой же поступок?!
– Я не крал, – покачал головой Муравьев. – Неужели вы не понимаете? Я спас его!
– Спасли Бурляка? – растерялся Колбовский.
– Да, нет же! Спас стихотворение! Чудесную вещь, которая совершенно случайно проклюнулась в сознании этого юноши. Она была обречена! Ему никогда не стать поэтом, и мы все это прекрасно понимали. И я, и он сам, и Аглая Афанасьевна. Его стихи через несколько лет сгниют вместе с его грязной тетрадкой. Или еще раньше их спалит в печке его папаша. Они сгинут, пропадут! И никто не услышит этих строк. Понимаете? Никто бы не услышал «Коломенскую весну», если бы не я!
Колбовский настолько опешил от услышанного, что не находил ответных слов. Глаза Муравьева вновь сверкали, поэт был безусловно убежден в правильности, или даже праведности своего поступка.
– Но, позвольте, – попробовал возразить Колбовский. – Разве этот мерзавец На-в не мог рассуждать также?! Возможно, он тоже считал, что не крадет, а спасает ваше творение.
– Именно! – Муравьев внезапно улыбнулся. – Именно! Когда я понял это, то перестал его проклинать. Никто бы не взял в театр пьесу начинающего автора. Она бы сгинула в небытие. А так «Зимний сон» обрел свою жизнь. Он стяжал славу.
– Это чудовищно! – Колбовский не верил своим ушам. – Этот человек разрушил вашу жизнь! Заставил вас разувериться в своем таланте!
– О, нет! – Муравьев покачал головой. – Вы же видите, где я сейчас. Я нашел свой путь. А На-в всего лишь преподал мне урок. Да, суровый урок. Но разве не вся жизнь – один урок за другим? Мы их либо проходим и становится сильнее. Либо – разрушаемся и становится пылью.
Колбовский, потрясенный, молчал. Он пришел сюда с четким намерением добиться правды – получить подтверждения своих догадок. И он получил их. Но что делать дальше с этой правдой начальник почты теперь совершенно не представлял.
*
В тот день Феликс Янович не пошел по своему обыкновению на берег Москвы-реки, чтобы дышать майским воздухом и слушать соловьиные хоры. Он был слишком напряжен и поглощен открывшимися перед ними безднами темной человеческой души.
Колбовский сидел в своем флигеле и перечитывал письма Аглаи Афанасьевны.
Феликс Янович повторял тот странный, смутивший его набор фраз, пытаясь сложить из них пасьянс, в котором каждое слово обретет место и смысл. Явно речь шла о каком-то деле, на котором настаивала Аглая Афанасьевна, и которое пытался оттянуть Муравьев. И – удивительным образом – исчезли именно те письма, которые могли это прояснить.
Не выдержав терзаний в одиночестве, Феликс Янович кликнул Авдотью. Та моментально пришла, зыркая острым любопытным взглядом. Колбовский посмотрел на неё так, словно видел впервые.
Авдотья была невысокой, полноватой, но крепкой бабой лет тридцати пяти-сорока с лицом того цвета, который в народе именуют «кровь с молоком». Короткий вздернутый нос отлично соответствовал любопытному взгляду маленьких серых глаз. Полные губы словно готовы были любой момент раздвинуться в усмешке. Голос звучал всегда звонко и даже чуть пронзительно. Авдотья много лет служила кормилицей и нянькой в разных семьях Коломны. Собственные дети её уже выросли, муж помер, и она не хотела возвращаться в деревню, привыкнув к городской жизни. У начальника почты она служила пятый год, и ему иногда казалось, что в его доме она так и не избавилась от привычек няньки. Хотя, может, сказывалось то, что бабы её возраста любого холостого мужчину почитают ребенком.
Но Авдотья превосходно стряпала и не была слишком уж назойливой в своей заботе, а Феликс Янович привык руководствоваться народной мудростью, что «от добра добра не ищут».
– К ужину накрывать? – спросила Авдотья, поглядывая на часы. – А не готов еще. Могу вам шоколаду сделать.
– Авдотья, хочу с тобой посоветоваться, – чуть смущенно сказал Колбовский.
Авдотья же ничуть не удивилась, а лишь кивнула и подошла ближе.
– Вот смотри, – Феликс Янович показал ей набор фраз, выписанных на листе. – Прочитай, пожалуйста, и скажи – о чем идет разговор по твоему разумению?
Авдотья была грамотна, но читала медленно, шевеля губами. Однако же думала недолго.
– Жаниться он не хочет, – заявила она. – Барышня-то говорит – пора, мол. А он все тянет. Окрутились, видать, давно.
– Жениться? – разочарованно протянул Феликс Янович. – А если что-то другое? Что еще может быть?
Авдотья подумала, пожевала губами.
– Был у нас в деревне один дед – все грибные места знал. Как пойдет в лес – так с полной корзиной. Прямо как нюх у него на эти грибы. Только жадюга был страшный! Никого с собой не брал. И никому не говорил – где ищет-то. К нему и невестки ихние, и внучата приставали – мол, дедушка, своди в лес, покажи. А он все голову морочил – свожу беспременно. Вот завтреча и свожу! Они приходят утром к крыльцу, а его уже нету. И потом говорит – сами, мол, виноваты – проспали. Так помер и никому не сказал секрета.
– Так почему бы и не отказать просто? – удивился Феликс Янович. – Зачем головы людям морочить?
– Дед-то не дурак был! – усмехнулась Авдотья. – Знал своих. Им откажи – они как репейники на хвост сядут. А ему это не надобно было совсем.
– Понятно, – кивнул Колбовский, – ну что же… Спасибо.
– Так не за что, – степенно кивнула кухарка.
А уже к дверям подходя прыснула.
– А мы-то потом дознались до дедовского секрета! Поняли, чего скрывал так.
– И чего же? – без особого интереса спросил Феликс Янович.
– А он все по чужим корзинам грибы собирал! – довольно сказала Авдотья. – Ходил, смотрел – где и кто корзинку без присмотра оставит. Много не брал. Один грибок здесь, другой – там. А обратно, глядишь, у самого корзина полна! Ясно, что внучков с собой брать не хотел.
И в этот момент в голове Феликса Яновича картинка начала складываться. Конечно, факты ещё требовали проверки, но это было делом нескольких дней. Он немедленно сядет и напишет все письма…Хотя нет, сначала нужно немного пройтись и проветрить голову.
Однако решение о прогулке впервые в жизни Феликса Яновича оказалось ошибочно-роковым.
Начальник почты провел прекрасный час на берегу реки, приводя в порядок дыхание, мысли и чувства. Но ему так и не удалось воплотить в жизнь намерение о письмах. Когда Колбовский вернулся домой, его уже ожидали.
*
Едва шагнув за порог квартиры, Феликс Янович тут же почуял резкий запах табака и пота, от которого невольно запершило в горле. Навстречу метнулась бледная Авдотья.
– А вас тут ожидают, – поспешно сказала, кивая в сторону гостиной.
Колбовский почувствовал, как болезненно сжался желудок в предчувствии неприятностей.
Предчувствия не замедлили оправдать себя. В гостиной ожидал не кто иной, как набычившийся Касьян Петрович Конев в сопровождении трех полицейских. Такая толпа народа едва помещалась в крошечной гостиной, и полицейские, не смея сесть, были вынуждены неловко топтаться между столом и камином. Выглядели они при этом как нашкодившие школяры, которые пытаются скрыться от взгляда суровой матушки. Сцена была настолько комична, что даже мрачное предчувствие не помешало Феликсу Яновичу слегка улыбнуться. Кроме того, как только он оказался в собственной гостиной, на него тут же снизошло привычное спокойствие человека, чей экзамен уже начался. Это спасительное свойство – успокаиваться в самый ответственный и критичный момент – Колбовский приобрел еще с гимназических времен.
– Добрый день, Касьян Петрович, – начальник почты вежливо кивнул. – Чем обязан?
Конев промолчал, глядя на него в упор кошачьими изжелта-зелеными глазами. Феликс Янович прекрасно понял назначение этого приема – смутить жертву, заставить ее говорить, оправдываться, бояться. Но поскольку совесть Колбовского была чиста, он лишь заложил руки за спину и продолжал выжидательно смотреть на исправника. Когда молчание затянулось до неприличия, Касьян Петрович недовольно кашлянул и прервал паузу.
– Хочу понять, что вы за человек, – процедил он сквозь зубы. – На вид – безобидный юродивый. А на деле – мерзавец каких поискать!
Феликс Янович почувствовал, как кровь ударила ему в лицо – щеки запылали. И он, не державший в руках оружия уже двадцать лет, ощутил, что пальцы сами сжимаются в кулаки, нащупывая эфес шпаги. Польская кровь Яна Колбовского дала о себе знать после стольких лет.
– Извольте объясниться, – едва сдерживаясь, сказал он.
– Изволю-изволю, – Касьян Петрович, похоже, был доволен эффектом своих слов. – Для этого и пришел. Вы обвиняетесь в убийстве Аглаи Афанасьевны Рукавишниковой. И прямо сейчас последуете за мной в тюремный замок!
За дверью громко охнула Авдотья.
*
Феликс Янович впервые оказался в положении арестанта. И хотя раньше он любил рассуждать на тему, что любые жизненные испытания, если не разрушают тело, то служат укреплению духа, то теперь четко понимал, что есть опыт, которого лучше избежать.