Свидетельница снова обернулась к судье.
– Он для меня это колье купил! Чтобы мне подарить! Он обещал его мне, а не этой простушке! Она брильянты не носила даже!
После этих слов начался хаос, и о бедном подсудимом все позабыли. Прокурор Сметанников сидел растерянный, пытаясь понять – имеет ли смысл возвращаться к прерванному процессу.
Однако сюрпризы защитника на этом не закончились. Когда, чуть утихомирившись, публика с удвоенным интересом приготовилась внимать дальше, Ляшко попросил вызывать еще одну свидетельницу. Ею оказалась плотная женщина средних лет с грубоватым рублеными лицом, сутулой спиной и подслеповатым взглядом, говорящем о часах работы при свечах. Машинально отметив все это, Феликс Янович сделал вывод, что перед ним – стремительно теряющая здоровье белошвейка. Так и оказалось. Свидетельница назвалась Клавдией Ефимовой, швеей, проживающей на Спасской улице.
– Скажите, пожалуйста, Клавдия Ивановна, когда вы последний раз видели Аглаю Афанасьевну Рукавишникову? – ласковым голосом спросил Ляшко.
– А вот аккурат в тот самый вечер – упокой господи ее душу! – Клавдия Ивановна размашисто перекрестилась.
– Уточните, пожалуйста, в какой именно вечер? – попросил адвокат.
– Тогда, когда она богу душу отдала, – нехотя ответила свидетельница, всячески избегая слова смерть.
Публика снова зашумела. Процесс все больше напоминал увлекательный спектакль с неожиданной развязкой.
– Расскажите, пожалуйста, как прошла ваша встреча: что вы делали, о чем говорили, кого видели, – предложил Ляшко, даже не оглядываясь на побледневшего от возмущения обвинителя.
Ефимова чуть подумала и степенно начала.
– Я пришла к шести часам – как уговорено было. Про жилет поговорить. Она мне свадебный жилет для жениха заказала. Вроде как в подарок. И я принесла тесьму разную, чтобы выбрать для канта. Пуговки опять же, нитки.
– Вы всегда приходите к клиенткам на дом? – уточнил Ляшко.
– А это кому как удобно, – пожала плечами швея. – Ну, так вот, пришла я к шести. Все оговорили. Тесьму она выбрала серебряную, такую франтоватую. Если жених красавчиек – ему в самый раз. Я так и сказала. Потом пуговки тоже выбрала в тон, с ракушками…
– Попрошу вас без таких подробностей, – почти взмолился судья. – Сколько времени вы у нее провели? Видели кого-то рядом с домом?
Клавдия снова подумала.
– Пробыла там с час где-то. А когда выходила, то на крыльце ее жениха и встретила. В дверях столкнулись.
– Я протестую! – прокурор сорвался с места. – Это просто заговор против свидетеля!
Но судья, заинтригованный не меньше, чем вся публика, отмахнулся от возражений.
– Так вы говорите, что встретили вот этого человека? – голос Ляшко звучал так, словно он только что выпил стакан чая с сахаром.
Клавдия глянула на Муравьева и кивнула.
– Да, вроде его.
– Так вроде или точно его?
Клавдия вздохнула.
– Вы меня простите, господа. Точно не скажу. Я вижу-то сейчас совсем плохо. И в лицо-то незнакомому господину не стала вглядываться. Но – похож на него. Вот сюртук такой модный, двубортный был. И шляпа с узкими полями. И ростом чуть меня выше. Это я точно помню.
– А почему тогда вы уверенно сказали, что это был жених Аглаи Афанасьевны? – раздраженно спросил судья.
– А кто еще? – Клавдия, похоже, удивилась вопросу. – Какой еще господин к ней ходить будет? А тут – мужчина, приличный, молодой. Жених – больше некому.
Прямота ее логики так впечатлила судью, что он тут же перевел глаза на Муравьева и спросил.
– И что вы на это скажете? Вы приходили в тот вечер к Рукавишниковой?
– Нет, – Муравьев встал с гордым и трагичным видом. – Эта женщина либо ошибается, либо лжет. Подозреваю, что госпожа Клейменова просто подкупила ее, чтобы погубить меня.
– Как вы смеете?! – госпожа Клейменова задыхалась от возмущения.
– Да, похоже, что он, – невозмутимо сказала Клавдия, рассматривая фигуру поэта прищуренным взглядом.
– Господин Муравьев, к сожалению, нам придется задержать вас, – судья покачал головой, демонстрируя, что это решение его нисколько не радует. – До выяснения дальнейших обстоятельства.
– На каком основании? – дерзко спросил Муравьев.
– Против вас высказалось уже два свидетеля, – с сожалением сказал судья, – Вам предъявляется обвинение в убийстве вашей невесты – Аглаи Афанасьевны Рукавишниковой.
Однако не успел судья отдать приказ о задержании, как зал прорезал отчаянный хмельной крик.
– Это не он! Не он! Я! Я убил!
Павел Александрович Струев с лицом, покрытым алыми пятнами и высохшими следами слез, стоял в проходе. Его модный бежевый галстук сбился на бок. Шляпу юноша снял и сейчас машинально комкал в руках так, что директор гимназии Чусов, известный франт, болезненно поморщился. Шляпа после такой экзекуции будет, несомненно, погублена. Но Струеву не было до этого дела. Он выглядел измученным и даже больным, а голос его прерывался, выдавая сдерживаемые рыдания.
– Я убил эту дуру! И швея видела меня! Она просто слепая – перепутала.
Судья, окончательно взбешенный таким количеством новых фактов, наконец нашел в себе силы закончить заседание – до прояснение всех обстоятельства. Павел Струев был взят под стражу прямо в зале суда.
*
Дальнейшие события набирали оборот как снежный ком. Судья официально дал поручение судебному следователю господину Кутилину выяснить все новые обстоятельства дела. Павел Струев был размещен в уездной тюрьме – в той же камере, где недавно содержался Феликс Янович. Сам Колбовский после показаний Струева был отпущен и оправдан со всех сторон. Множество горожан охотно увидели в начальнике почты жертву злобного мошенничества. Господин Муравьев получил предписание не покидать Коломну до окончания нового витка следствия и снова поселился в апартаментах Кольцова. Госпожа Клейменова охотно отвечала на вопросы журналистов, не скупясь на краски, особенно черные.
Несмотря на горячий шоколад, заботливо приготовленный Авдотьей, несмотря на теплую и свежую постель, Феликсу Яновичу в ту первую ночь дома не спалось. Мозг лихорадило от непонимания происходящего – все предыдущие версии рассыпались в прах: Колбовский чувствовал себя в логическом тупике. Словно все дороги, начертанные на карте и совершенно ясные, внезапно привели совершенно по другому адресу.
В своем удивлении Феликс Янович отнюдь не был одинок. Очень многие коломчане лишь пожимали плечами, говоря о Струеве. Он был слишком мил, чтобы представить его алчным злодеем. Но при этом – не настолько байроничен, чтобы увидеть в нем трагического героя, совершающего отчаянный поступок на почве страстей. Все ждали объяснений самого юноши, и те стали известны уже на следующий день.
Как рассказал Кутилин, Павел Александрович, несмотря на нервозность, сумел изложить историю достаточно связано и обоснованно.
По его словам, он изначально считал, что брак блистательного Муравьева с глупой и невзрачной девицей Рукавишниковой – страшная ошибка, которая может погубить блестящее будущее поэта.
– Это был порыв с его стороны, он пожалел ее, – объяснял Струев. – У него бывают такие порывы. Эта женщина показалась ему удивительно романтичной, необычной… не такой как все эти столичные профурсетки, которые обожали его.
– Да-да, понятно, – кивал Кутилин, хотя подобные мотивы для женитьбы казались ему абсолютно безумными.
– Я хотел спасти его от этого брака! – отчаянно говорил Струев, заламывая руки.
– И ради этого убили?! – даже полицейский секретарь, который вел запись допроса, не смог смолчать.
– Я не хотел… не собирался, – Струев вздохнул. – Я пригласил ее поговорить. Хотел убедить расторгнуть помолвку. А потом… мы повздорили, она начала кричать на меня. А я был пьян. Это вышло случайно….
– Но следы вы начали заметать не случайно? – уточнил Кутилин.
– Нет, – Струев обреченно повесил голову. – Я понял, что натворил. Вытащил ее украшения и выбросил в реку. Хотел, чтобы подумали на воров.
– А колье господину Колбовскому тоже вы подкинули?
– Да, – покаянно признавался Струев. – Он начал досаждать Алексею Васильевичу, обвинял его бог знает в чем. Я пришел в ярость. Подумал – пусть он тоже побывает в шкуре невинно обвиненного!
По словам Струева, колье он тоже взял в доме Рукавишниковой, но выбрасывать не стал, а спрятал – на всякий случай. Продавать драгоценность невольный убийца не собирался, а хотел вернуть покровителю, если придет удобный случай. Или – пожертвовать на богоугодные дела, чтобы хоть как-то замолить свое преступление.
– Но я бога не боюсь, – качал он головой, – я делал это только из любви. Из любви – не грех! Нельзя такому человеку как Алексей Васильевич губить жизнь в браке. Его супруга должна быть блестящей женщиной во всех отношениях. Музой, что будет вдохновлять его. Той, что подарит ему крылья для новых поэтических вершин!
Кутилин еле сдерживался, слушая этот восторженный бред опрометчивого юнца.
Показания Струева подтвердились разными лицами. Помимо швеи Ефимовой, нашлись свидетели того, как во хмелю Струев сокрушался из-за того, что величайший русский поэт – не меньше, чем второй после Александра Сергеевича – губит жизнь ужасным мезальянсом. Да, и сам Колбовский припомнил их разговор у порога храма, во время отпевания Рукавишниковой.
Дело близилось к закрытию, однако спокойный и степенный город лихорадило от постоянно сменяющихся версий преступления. Убийство и само по себе было событием достаточной мощи, чтобы нарушить привычное течение жизни самое меньшее на неделю. Но здесь же злодеяние стало лишь началом цепочки загадочных ситуаций, о которых даже сама Олимпиада Гавриловна опасалась выносить однозначное суждение. Хотя, по ее твердому убеждению, она великолепно разбиралась в людях, и никогда не ошибалась в первых суждениях – рано или поздно человек их оправдывал.
– Но тут даже не знаю, что сказать, – госпожа Самсонова разводила руками, признаваясь своей приятельнице госпоже Чусовой.