– Больше некому, – Феликс Янович развел руками. – Там полицейские натоптали, конечно, но поверх них на грязи несколько совсем свежих отпечатков. И видно, что сапоги, а не штиблеты как у господина Муравьева. Кому, кроме вас, могло понадобиться сюда прийти? Да еще и замок не двери сломать. Нехорошо-с!
– Ха! – фыркнул Бурляк. – Плевать на замок. Мне надо было зайти туда и самому убедиться.
– Убедиться в чем?
Бурляк помедлил, а затем повернул круглое лицо к Феликсу Яновичу и спросил:
– А вы верите, что ее убил грабитель?
– Кто же еще? – в горле Колбовского стало сухо и горько.
– Не знаю, – вздохнул Бурляк. – Но это какой-то бред!
Его лицо исказилось, глаза мгновенно наполнились слезами, и Феликс Янович деликатно отвел взгляд, чтобы не смущать бедолагу.
– А этот даже не показался здесь! – зло выдохнул Бурляк. – Не счел нужным!
Начальнику почты не надо было уточнять, кого имеет в виду Бурляк. Но он деликатно промолчал.
– Если кто и желал ей зла, так это он! – яростно продолжил Егор.
От этих слов Феликс Янович несколько опешил.
– Так вы что же – склонны обвинять Алексея Васильевича? В подобном злодействе? – растеряно уточнил Колбовский.
– А кого же еще?! Вы-то, надеюсь, не поверили в брехню про грабителей?
– Я бы не стал никого обвинять огульно, – уклончиво ответил Колбовский.
Бурляк не ответил, а только презрительно хмыкнул. Феликсу Яновичу помолчал, размышляя – не будет ли слишком опрометчиво воспользоваться помощью такого ненадежного человека? Бурляк явно был подвержен импульсам и склонен к необдуманным поступкам и выводам. С другой стороны, отделаться от него сейчас будет крайне затруднительно. Феликс Янович решил рискнуть.
– Раз мы оба с вами здесь, я хотел бы попросить вас о помощи, – аккуратно предложил он.
– Помощь?! В чем?! – Бурляк, опомнившись, уставился на Феликса Яновича. – Вам-то какое дело?!
– Аглая Афанасьевна была моим другом, – Колбовский вздохнул. – И здесь я по той же причине, что вы. Вы правы, выражая сомнения в версии с ограблением. В этой истории слишком много странностей, которые не находят логического объяснения. А если такового нет – значит, мы не видим всех фактов.
– А что же кажется вам странным?
– Убийство при грабеже – очень редкое дело, – задумчиво сказал Феликс Янович. – За все время, что здесь служу, еще ни один вор в Коломне не убивал тех, кого грабил.
Колбовский внезапно разговорился – те мысли, которые одолевали его весь день, вырвались наружу потоком горячих, взволнованных слов. Он смотрел на небо, наливающееся ночными чернилами, и говорил вслух, запоем – словно читая по невидимой книге.
– Тут секрет в природе человека. Одно дело – стащить что-то. Те же безделушки, или кошелек. А совсем другое – отнять человеческую жизнь. От первого до второго – очень большой шаг. Если бы серьезный разбой – тогда, да. Но серьезные бандиты ради такой мелочи в дом не пойдут. Рисков много, а добыча – копейки. А тот, кто за брошкой полезет, скорее добычу бросит, да убежит, чем убивать. Да и какой смысл? Посудите сами. Если бы на грабителя вышел мужчина с оружием – тогда понятно. А тут – одинокая хрупкая девица. Ее припугнуть одним словом – она либо в обморок упадет, либо в угол со страха забьется. Зачем убивать? Бессмысленная жесткость!
– И такое тоже бывает, – тихо отозвался Бурляк. – Иногда люди хуже зверей. А жесткость всегда бессмысленна.
– Да, вы правы, – Феликс Янович сник, утратив порыв гневного вдохновения. – А все же хочу убедиться…
– Я тоже, – откликнулся Бурляк, не уточняя, что именно подразумевает начальник почты.
Они вернулись в дом, и Феликс Янович запалил свечу, одиноко стоявшую посреди стола. Вместе с Бурляком они внимательно осмотрели разгромленную гостиную. Комната была порядком захламлена – видно, что грабитель торопливо рылся в разных ящиках и шкафах. Однако ценных вещей в доме Рукавишниковых не было. При всем романтизме, Аглая Афанасьевна обладала неплохой сметкой, и основные капиталы держала в банке. Украшений дорогих у нее не водилось: простенькие брошки, несколько браслеток и бус, да перстенек один-другой. Эти побрякушки и стали основной добычей лиходея: шкатулка, в которой они хранились, пропала. А на полу валялись мелкие оранжевые ,похожие на рябину бусины – одна нитка порвалась. Феликс Янович вспомнил, что именно эти бусы были на Аглае Афанасьевне последний раз, когда он ее видел. После объявления помолвки Рукавишникова стала чаще надевать украшения, к которым обычно в силу сурового воспитания высказывала равнодушие. Но, видно, как и любой женщине ей хотелось покрасоваться перед женихом. И хотя яркие дешевые бусы совсем не шли к задумчивым серым глазам, она все равно надевала их.
Феликс Янович наклонился, чтобы поближе рассмотреть бусины и заметил на полу темно-бурые пятна. В тусклом свечном свете кровь выглядела почти черной. Позади Колбовского натужно закашлялся Бурляк.
– Не вынесу я… Пойдемте на воздух!
Феликс Янович не стал задерживаться.
*
Гибель Рукавишниковой, которая еще накануне была счастливой невестой и объектом зависти многих коломенских дам, потрясла всех неожиданностью и нелепостью. Пожалуй, не нашлось человека, для которого это страшное событие не явилось бы напоминанием о том, что «все мы под Богом ходим» – как и сказал отец Вадим на воскресной проповеди. Никогда еще жизнь не казалась такой непредсказуемо хрупкой как в первые дни нынешнего мая.
Муравьев, казалось, был убит случившейся трагедией. Он заперся у себя в номерах, и несколько суток к ряду не выходил оттуда, явившись лишь на отпевание в церковь Петра и Павла.
– А несчастный жених не забывает бриться, – заметил Петр Осипович, с которым Колбовский стоял в церкви бок о бок.
Муравьев, действительно, был безукоризненно выбрит и одет не менее элегантно, чем обычно. Феликс Янович отметил, что байроновская бледность и заостренность лица делали поэта еще интереснее внешне. Однако при этом Алексей Васильевич казался полумертвым: его лицо было застывшим и безжизненным, движения – механистическими. Словно произошедшая трагедия не просто выбила его из колеи, а лишила какой-то жизненной силы, или даже самой души, оставив лишь оболочку, двигающуюся по инерции.
Совсем иначе выглядел неизменный спутник поэта – Павел Струев. Стоя за спиной патрона, тот, казалось, наоборот – был преисполнен какой-то энергии, которая не давала ему оставаться неподвижным. Он поминутно то поправлял воротничок, то трогал мочку уха, то крутил головой, бесцельно блуждая взглядом по храму. Почти болезненный румянец на лице выдавал с трудом сдерживаемое возбуждение. Наконец, ближе к концу службы, он не выдержал и, развернувшись, начал осторожно пробираться к выходу из храма. Почти машинально Феликс Янович последовал за ним.
Струев спустился с высокого крыльца храма и встав около правого придела, достал папиросы. Его пальца слегка тряслись. Затянувшись, юноша поднял глаза в небо и неожиданно улыбнулся. От этой улыбки его лицо расслабилось и стало совсем юным.
– Вас тоже утомляют долгие службы? – небрежно поинтересовался он у Струева.
Юноша слегка вздрогнул: уйдя в свою мысли, он не заметил приближения начальника почты.
– Ну, не то, чтобы утомляют, – неловко начал он, – я, в целом, не выношу всю эту церковную тягомотину. Все эти молитвенные завывания. По-моему, в них нет никакой истинной святости.
– А в чем есть истинная святость? – с искренним интересом спросил Колбовский.
– В искусстве и поэзии! – мгновенно отозвался Струев. – В том, что, действительно, возвышает и очищает дух человека.
– То есть, вы считаете всех людей искусства безусловно святыми? – уточнил Колбовский.
– Не то, чтобы всех, – Струев затянулся, – Но гениев – безусловно!
Он уже говорил спокойно и уверенно, очевидно, оседлав привычного конька.
– Значит, гениям дозволено все?
– Разумеется, – кивнул Струев, но внезапно нахмурился. – А, позвольте спросить, что вам нужно? К чему ваши вопросы?
– На самом деле, вы затронули очень интересную тему, – серьезно сказал Колбовский, – и дали мне новую пищу для размышлений. Хотя изначально я хотел спросить о другом. Как держится Алексей Васильевич? Похоже, для него это чудовищный удар.
– Разумеется, – неохотно кивнул Струев, гася сигарету. – Но уверен, что он быстро оправится.
– Вот как? – Колбовский удивился. – Почему вы так думаете? Он выглядит совсем убитым…
– Это временное помутнение! – Струев неожиданно набычился. – Как болезнь! Оно пройдет. Должно пройти!
Феликс Янович с интересом разглядывал юношу, который, похоже, не слишком соболезновал утрате своего покровителя.
– Вы не считаете, что его привязанность к невесте достаточно сильна? – уточнил Колбовский.
– Привязанность? Да, это подходящее слово, – недобро усмехнулся Струев. – Иногда какие-то чувства связывают нас и не дают идти дальше. Но наш долг – рассекать такие путы…
– Наш – это чей? – уточнил Колбовский
Струев хотел было ответить, но внезапно ударили колокола. Церковные двери распахнулись и народ медленно, с надлежащей торжественность начал покидать храм. Струев тут же сорвался с места и, забыв про собеседника, ринулся к своем патрону. Колбовский остался на месте, задумчиво рассматривая рыхлую кучу пепла возле церковного крыльца.
*
После отпевания и похорон, Муравьев неожиданно словно бы воскрес. Сначала он явился в полицейский участок, а затем в кабинет к судебному следователю и устроил там скандал, требуя приложить больше усилий для поимки лиходея.
– Вы только представьте себе! – кипятился Петр Осипович, рассказывая об этом визите начальнику почты. – Имел наглость назвать нас лентяями и шарлатанами! Мол, мы ничего не делаем для поимки злодея! А мы прошерстили уже все местные притоны! Теперь ждем, пока побрякушки всплывут. Что еще тут можно поделать?!
Феликс Янович слушал сочувственно. Он прекрасно понимал, как честного Петра Осиповича задевают подобные подозрения. Кутилин не был идеальным следователем: многие коллеги превосходили его по скорости мысли, решительности и вниманию. Но мало кто отличался такой непоколебимой добросовестностью и принципиальностью, как Петр Осипович. Почуяв истину, он вцеплялся в нее бульдожьей хваткой и не выпускал, несмотря ни на какие соблазны.