— А как я могу прямо сказать? Я и сам не знаю.
— Она говорит, что вы уже все решили.
— Ничего мы не решили, — поморщился он. — Черт возьми, я знаком с ней всего неделю.
— А она говорит, что все решено.
На его лице появилось знакомое раздраженное и недовольное выражение.
— Ах ты господи боже! Уж эти мне женщины!
В Хелен шевельнулась слабая надежда, но она подавила ее.
— Не пытайся жалеть меня, Лео. «Не подслащай своей измены», как поется в песенке. Просто нужно было мне сказать. — Она с горечью добавила: — Уверяю тебя, сцен я бы не устраивала… и не препятствовала бы.
Он потер лоб.
— Не знаю, Хелен. Из-за этого жуткого убийства все переменилось, теперь все выглядит иначе, все, ну, как это сказать… в общем, не знаю: все смешалось, стало ужасным, треснуло, будто солнечный свет вмиг погас. — Он подумал о Лувейн, его рыжеволосой веселой и очаровательно улыбающейся Лувейн, которая вдруг, как Мегера, разразилась обвинениями в адрес Хелен, вспомнил, как она отказалась пожалеть убитую молодую женщину; о тех шуточках и глупостях, которые в первые дни были ему так милы, и о новых, казавшихся ему просто дурацкими и злобными. — Это убийство, — сказал он, — высвечивает все по-новому. — За день до убийства Лео обнимал ее в ночной тиши и считал, что готов ради нее на все. Но теперь — если вернуть волшебство той ночи, будет ли все прежним? — Хелен, я не пытаюсь тебя обманывать. Я сам ничего не понимаю. Я бы сказал тебе, если бы был уверен в своих чувствах. — «И все же, — подумал он, — даже сейчас, говоря эти слова, я ее обманываю». Ибо он знал, что тогда, когда поддался очарованию Лувейн, он держал в объятиях единственную для него женщину в мире, самую верную, самую сокровенную. — Да поможет нам бог, Хелен, но я просто не представляю, чем это может кончиться. Да, я любил ее. Это было что-то такое — настоящее, чему я не мог противостоять. Так говорят сплошь и рядом, но все же это действительно так. Для меня это было именно так. Не стану притворяться и говорить, что когда с убийством разберутся и мы вернемся к нормальной жизни, то эта любовь не завладеет мной снова. Если быть абсолютно честным перед тобой, я надеюсь, что она мной завладеет. Не могу не надеяться. Это было так прекрасно, что невозможно не желать этого вновь. — Он посмотрел на нее нежно и сочувственно. — Милая, постарайся меня понять. Не думай, что я не любил тебя, я всегда тебя любил, хотя и не всегда был к тебе ласков. Но, видимо, существуют какие-то степени любви. Эта другая любовь была совсем не такой, как наша с тобой, такой, которой мы не знали. — Лео поднял голову и взглянул на ее бледное лицо, но, поглощенный своими мечтами, не увидел, как последние отблески надежды угасли в ее глазах. — Если эта любовь вернется, — продолжал Лео, — я просто не сумею от нее отказаться. Пока же будь ко мне терпелива и постарайся не слишком переживать. — Впервые за многие дни он неожиданно улыбнулся ей по-настоящему искренней улыбкой. — По-своему я люблю тебя, если ты еще в состоянии принимать меня таким, я люблю тебя, ты мне по-прежнему нужна — так же, как всегда. То, другое… постарайся понять, что это выше и сильнее нас… оно не влияет на то, как я люблю тебя и как ты мне нужна…
— Чтобы завязывать шнурки на твоих ботинках, — закончила она.
Он склонил голову.
— Что ж… видимо, я это заслужил. Но на самом деле, моя дурацкая рука тут ни при чем…
— И мои дурацкие деньги тоже?
Лео стал чернее тучи.
— И твои деньги. В конце концов, — с неприятной самоиздевкой сказал он в тон ее циничной фразе, — Лувейн богата. А ты приучила меня жить на деньги жены, не так ли?
— На сей раз единственная неувязка в том, что курочки, действительно несшей золотые яйца, для тебя больше не существует.
— Ничего, не беспокойся, — ответил он. — Тебя мы не потревожим.
Она чуть не потеряла сознания, но удержала чемодан побелевшими от напряжения кончиками пальцев, прижавшись к шкафу. Потом сняла со стула второй чемодан и затолкала туда содержимое следующего ящика. Лео склонился к ботинкам и стал развязывать шнурки. Хелен подумала: «Когда их придется снова завязывать, он этого сделать не сможет; он пойдет к Лувейн, но Лувейн не знает, как завязать шнурки, чтобы их потом можно было легко развязать одной рукой. Ну и ладно, — с горечью признала она, — это будет удачным поводом снова зайти к Лувейн». Закрыв чемодан, она поставила его рядом с другим.
— Остальные свои вещи я оставлю здесь. Насколько я понимаю, ты потерпишь их присутствие до завтра. Если мы, конечно, завтра уедем.
— Почему же не уедем? Принц распорядился, чтобы мы отбыли завтра.
— Принц еще не побеседовал с твоей подружкой.
— Она перенервничала, — быстро заступился за Лувейн Лео. — Она просто брякнула, что взбрело ей в голову.
— Уж очень убедительно она это брякнула. Она сказала, что в тот день я пошла к ней в номер, чтобы разделаться с ней, увидела в дверях Ванду Лейн и решила, что это Лувейн и есть.
— Но не могла же ты их перепутать! Даже когда волосы Лувейн откинуты назад и затянуты в пучок, цвет перепутать невозможно. Ни на миг ты не могла ошибиться. А так, ты права, принц еще не беседовал с Лувейн об этом. Он ждет не дождется, когда мы наконец уберемся отсюда завтра утром. Тебе ничто не грозит. — Лео растянулся на кровати, закрыл рукой лицо и собрался уснуть. — Ну, если ты закончила свои сборы, то у меня начинается сиеста. Надеюсь, в пятом номере тебя никто не потревожит. Au revoir{22}.
Хелен взяла чемоданы и вышла в коридор гостиницы. Через минуту она вернулась, открыла балконную дверь и выглянула наружу, но не вышла туда. Лео поднялся на руке и с нарочитым раздражением спросил:
— Ну, что еще?
Она поставила чемоданы и замерла. Сквозь полузакрытые жалюзи свет узкими полосками падал на ее белое платье и застывшее бледное лицо. На миг ему пришла в голову гнусная фантазия, что его жена уже стоит за тюремной решеткой.
За балконной дверью виднелась блестящая черная шляпа, темный плащ, искристая гравировка серебра и черная сталь. Страж сан-хуанской полиции стоял, подремывая на знойном солнце, не давая Хелен вырваться из клетки.
Глава 12
Инспектор Кокрилл в сопровождении Фернандо ворвался в здание тюрьмы. Огорченный и недовольный начальник полиции столкнул Лолиту с колен и сочувственно протянул руку своему «кровному брату». Теперь, объявил он, всем им придется очень плохо, все они во власти эль Эксальтиды, а капризы и причуды сильных мира сего пойди пойми. Начальник полиции обрушил на посетителей цветистый рассказ о своих злоключениях.
Два дня назад он получил распоряжение под страхом бог знает каких жутких наказаний, представить принцу одного из английских туристов, кто подходил бы для немедленного взятия под арест по мало-мальски приемлемому обвинению в убийстве. Сегодня же, проводив вызванного всемогущим сеньора Родда обратно в отель, он, дрожа от волнения, вернулся к его высочеству и рассказал о том, как любовница сеньора Родда обвинила в убийстве его жену. И только подумайте! — никакой благодарности, никакой похвалы, даже хотя бы намека на награду за верную службу! Ничего подобного, кричал начальник полиции, и так молотил себя кулаками по лбу и по груди, что после ему пришлось приводить себя в чувство целебными глотками «агуардьенте». Ничего подобного! Эль Эксальтида, видимо, уже успел принять иное решение. Но разве он, начальник полиции, какой-нибудь волшебник, чтобы видеть сквозь стены, слышать на расстоянии огромных пространств дворца его высочества, читать тайные мысли своего повелителя? Какими такими мистическими способностями должен он, бедный, обладать, чтобы раскусить, почему сеньор Родд был так спокоен и доволен сам собой, пока они ехали обратно, и покачивал в руках подаренную золотую птичку в клетке? Ведь сеньор, как известно, по-сан-хуански не говорит, а он ни слова не знает по-английски. И ему, начальнику полиции, Родд ничего не мог объяснить насчет решения, принятого в кабинете принца. Таким образом, что может быть естественнее для полицейского, неустанно готового к служению правосудию, чем ухватиться за подтвержденное обвинение, высказанное прямо при нем?! Ведь он ринулся во дворец незамедлительно, поделившись своим открытием лишь с теми друзьями и домочадцами, которые повстречались ему на пути. А принц… Начальник полиции вздрогнул при одном воспоминании о том, как огромные кулаки, сверкающие бриллиантами, взлетели над роскошной головой, а потом обрушились на столик с перьями, бумагами и прелестными безделушками.
— Он говорит, что эль Эксальтида очень рассердился, — резюмировал Фернандо в переводе для Кокрилла. — Говорит, что принц разбил одну из золотых клеток для птичек, такую же, какую подарил сеньору Родду. Говорит, что у принца целый выводок этих птичек для подарков интересным приезжим. Говорит, что некоторые из них золотые, а другие серебряные с позолотой, и он дарит их в зависимости от положения гостя. Он говорит…
— Что сказал о нас этот Эксальтида, вот что мне надо знать, — оборвал его Кокрилл.
— Эль Эксальтида запретил херенте сообщать кому бы то ни было, что убийца — сеньора Родд. Если никто об этом не узнает, то удастся сохранить версию о самоубийстве и отпустить нас.
— Ну, тогда о чем же волноваться? — Кокрилл поднял голову и в его глазах блеснул луч надежды. — Пускай никому не говорит.
— Он говорит, что уже всем рассказал, — перевел Фернандо.
Принц, как выяснилось, добрых десять минут (по собственным часам начальника полиции) изливал на проболтавшегося проклятия и достиг таких немыслимых высот изощренной брани, что у начальника полиции душа ушла в пятки. Потом принц швырнул в его голову пресс-папье, чернильницу и пепельницу из резного нефрита. Затем его высочество неожиданно овладел собой и погрузился в некое странное благодушие, которое было куда страшнее его гнева. Ну что же, сказал принц, раз так, пусть страж порядка докажет выдвинутое обвинение против сеньоры Родд. А ведь была найдена возможность отпустить «инглес», продумано внешне разумное решение, и он, принц, мог спасти остров от ненужной возни вокруг туриста-преступника, а косвенно, и вокруг контрабандной торговли. Однако теперь, благодаря… инициативе, так скажем, эль херенте, — Принц устрашающе улыбнулся своему непутевому рабу, — все рухнуло. Репутацию острова Сан-Хуан нужно поддержать, нельзя допустить, чтобы мировая пресса писала о нем как о ничтожной странишке, где не в состоянии справиться с уголовными делами и позволяют убийце сбежать, уверовав в версию самоубийства, которая, по инициативе того же херенте, — принц снова с иезуитской улыбочкой взглянул на побелевшего полицейского, — как все уже знают, чистейший вымысел. Пусть же теперь начальник полиции сам разбирает дело, раз он взял на себя смелость вмешаться, или скорее вторгнуться в замыслы главы государства. И на сей раз ошибки быть не должно. Пускай тщательно проработает все, пока не найдет доказательств, удовлетворяющих любые возможные запросы из-за рубежа. Ко всем этим англичанам приставить охранников, пока женщину не арестуют по доказанному обвинению и не посадят в тюрьму. Потом остальных отправить на родину. В положенное время убийцу повесят или, если Британия попросит о смягчении наказания, просто позабудут о ней и дадут умереть своей смертью. При таких тюремных условиях это происходит быстро, особенно с женщинами, — мило сказал принц. Тогда это дрянное дело наконец будет закрыто и всему миру будет доказано, что здесь, на острове Сан-Хуан эль Пирата, живут не какие-нибудь варвары…